Про царевишну и другие неприятности

Про богатыря и Змея Горыныча II

— Ну что на этот раз? — недовольно пробурчал Змей Горыныч. Ему даже не надо было поворачиваться, чтобы знать, кто пожаловал в его скромное жилище. Ну как скромное — золота тут было столько, что можно было ажурными узорами облепить всего Горыныча и богатыря в придачу.

Вот этот богатырь-то и пожаловал — собственной персоной. Ну как пожаловал? Ввалился в чисто прибранную пещеру, грохнул дверью так, что та чуть с петель не слетела.

— Дело есть! — радостно заявил богатырь, побрякивая доспехами.

— Есть — это хорошо, дело — не очень, — прокряхтел Горыныч, снимая очки и откладывая книгу. — Рассказывай, будем думу думать да дело делать.

— Чего-чего? — богатырь покосился на книгу. — Опять сказок начитался.

— Немного, на ночь, чтоб спалось лучше, — виновато объяснил Горыныч. — Так что на этот раз?

— Вот! — богатырь достал из-за наруча скомканную бумажку.

Горыныч снова нацепил очки, внимательно рассмотрел рисунок, лапками по помятой бумажке пошуршал и покачал головой.

— Что-то не больно она красива.

— Да то я просто рисовать не умею, ты же знаешь. Слушай, — богатырь «оседлал» стул и подвинулся к Горынычу, — настоящая царевишна, семнадцати лет отроду, росту сто пятьдесят восемь сантиметров с половиной, коса русая до пояса, румянец на обе щеки — в общем, всё по высшему прейскуранту.

— Ага. А папаша у нас кто? Волшебник? Колдун? Маг высшей категории? Кто на этот раз?

Горыныч отложил рисунок вместе с очками и почесал брюхо — ужинал он только недавно, но есть всё ещё хотелось.

— Не волнуйся, на этот раз всё безопасно: папаша — простой царь. Совсем-совсем простой, даже головы рубить другим за него приходится: не может он сам, вида крови боится, если видит, сразу — бац! — и в обморок!

— Такие папаши мне нравятся! — Горыныч снова погладил брюхо, мечтательно улыбнувшись, словно вспомнил что приятное.

— Ну так вот, я и говорю, дело совсем плёвое. Вот тебе карта, — богатырь вытащил ещё одну бумажку, на этот раз из-под другого наруча.

И снова Горыныч очки нацепил и давай рисунок разглядывать. Вот эта закорючка — это он с прошлого раза запомнил, — речка-вонючка, а значит, вот эти палки, вразброс нарисованные, не что иное, как лес. А вот эта загогулина должно быть…

— Точно, дворец это. А царевишна там, стало быть, кажный вечер в саду-огороде гуляет, песни распевает…

— Песни? — переспросил Горыныч, поморщившись.

— Да не переживай ты так! Я поспрашивал, эта вроде как не так ужасно поёт, — богатырь виновато потёр затылок, вспомнив, как навязал Горынычу царевишну, которая песни распевала так, что Змей ещё недели две ничего не слышал.

— Ну ладно, — Горыныч недоверчиво прищурился, вспомнив, как в ушах звенело, и вернулся к карте.

— В общем, план такой…

На следующий день Горыныч встал пораньше. Царевишен воровать — дело серьёзное, и подходить к нему надо ответственно. Принял душ, зубы начистил, чтоб на солнце светились поярче, чешую натёр рыбьим жиром, чтоб сияла тоже. Лапы помыл. Три раза. А то негоже царевишен грязными лапами хватать. Пообедал поплотней, книжки попрятал, золото запер в чулан — а то бывало уже и такое, что царевишны за пазуху золото пихали. Одно слово — «царевишны», а замашки всё вороньи: что блестит, то и прикарманивают.

В общем, к обеду готов он был да и пустился в дорогу. Карту наизусть запомнил: до речки на север, потом вдоль берега часа два — так он прикинул, а там уже и дворец должен на горизонте появиться.

И появился! Большой такой дворец, белый-белый, как будто белили его к Горынычьему визиту. Да все башни сплошь с золотыми куполами: сияют, прям как Змеиная чешуя! Сразу видно, люди серьёзные живут, золота не жалеют, белил тоже. Отсюда и царевишну воровать не стыдно.

А тут и царевишну разглядел: сидит себе красавица в саду-огороде на лавочке, семечки лузгает.

«Ну нет! Так царевишнам делать не полагается!» — подумал Горыныч было, да делать нечего — богатырю уже пообещал, да и что он, понапрасну в такую даль летел? Аж крылья устали! Нет, эту царевишну он украдёт, с семечками или без.

Недолго думая, спикировал он вниз, притормозить перед лавочкой успел, хвать царевишну чистыми лапами — и был таков! Няньки по саду-огороду забегали, запричитали, платочки белые подоставали да давай реветь. Для приличию. Погоревали немножко да и перестали — чай пить пошли с малиновым вареньем. Зря, что ли, варили они его?!

Летит себе Горыныч, а царевишна молчит: подбоченилась, щёки надула. Даже ногами не дёргает, туфли свои парчовые, видать, боится потерять. Горыныч их, эти туфли, ещё в саду-огороде приметил: красные, с узорами золотыми да носом острым. Была у него одна царевишна, всё норовила его под боком таким острым носом стукнуть. И стукнула-таки, больно! В общем, осторожничал теперь Горыныч с принцессинскими туфлями. Бережёного, как говорится, бог бережёт.

Не привык Горыныч к таким молчаливым царевишнам. Обычно они кричали, верещали, царапались, за чешую цеплялись, даже кусаться пробовали. А эта молча висит и всё тут. Так что, когда Горыныч домой прилетел, поставил царевишну на порог да пот со лба вытер, устал думы думать да соображать, чего ж она не кричит.

— Ну и что теперь? — спросила-таки царевишна, оглядевшись. — Богатыря ждать будем али как?

— Зачем меня ждать? Я уже тут! — крикнул богатырь из дома и тут же на пороге объявился: в шитой рубахе накрахмаленной, сапогах начищенных — как будто и правда царевишну ждал.

Оглядела царевишна богатыря с ног до головы да нос поморщила. Видать, не понравился богатырь.

— Да и больно надо было, — отмахнулся богатырь деловито. — Я здесь по сугубо деловому поводу, так что прошу пройти в апартаменты и не задерживать людей, время рабочее и без того уже закончилось.