Про человека с Эпсилон Кассиопеи

34

Делать пельмени оказалось несложно. Сначала Глафира Петровна важно посыпала мукой на стол и раскатала упругий шарик теста в обширный, тоненький, почти прозрачный овал. Потом все расселись и участникам процесса выдали по хрустальному фужеру. В перевернутом виде они оказались формным инструментом. Четыре_пи покрутил свой фужер в руках, проследил за движениями соседей, уловил логику манипуляций, и вскоре пространство перед ним заполнилось ровными кружочками с математически просчитанными расстояниями между ними. 

- Ишь, ловкач! И тут по науке все делаешь! – довольно ухмыльнулся Иван Денисович, хрипло пыхтя в усы. – Небось любишь пельмешки то?

- Ни разу не ел, - признался Четыре_пи.

- Что так? Неужели в городе пельмешей не лепють? – изумился хозяин.

- Лепят наверное, - Четыре_пи правдоподобно пожал плечами. – Но у нас в семье… обходились без них. 

На слове «семья» он запнулся. Слово такое глубокое… Семь я. Хотя почему не пять я, или не четыре. Юридически семья может и из двух человек состоять. Но у меня никогда ее не было. Не из семи, не из пяти, вообще никакой. И странно, но сейчас такое чувство, что есть. Рядом сидела Света, и ее бедро легко касалось его бедра. Воздушно так касалось, ненавязчиво, но от этого касания было как-то тепло. И где-то в груди что-то волновалось, вибрировало, поднималось… И Четыре_пи, прекрасно ориентирующийся в собственной анатомии, терялся в природе грудного волнения и вибрирования. Конечно легко все списать на эмоциональные состояния, но отчего… ну бедро, ну касается. Не трется ведь, а как перышко… Он искоса посмотрел на нее. Ухо такое же розовое, с трогательной круглой мочкой… Ухо то, от чего такое близкое. Всего лишь ухо, а оторваться невозможно. 

- Не знаю, Ленька, - Иван Денисович заканчивал кружочки в своем секторе. – Вроде в городе вырос, а детство без пельменей… Это ж какое-то трудное детство то.

- Сурово просто воспитывали. Но кормили хорошо, - Четыре_пи был рад отвлечься от бедра и уха, но получалось с трудом. 

- Отец военный, что ли? – вскинулся товарищ Сорокин. По причине своего боевого прошлого, к вооруженным силам он относился с пиететом.

Четыре_пи моргнул. Ведь он даже не удосужился покопаться в подробностях жизни выпускника Игнатьева. Кто его родители… С мамой то по телефону он переговорил, но кроме вздохов и ахов ничего конструктивного не запомнил. Поэтому решил Игнатьевым не прикрываться и вспомнил про Два_ди_три.

- Хуже. Он инструктор Академии. 

- Вот оно что, - понимающе кивнул Иван Денисович, поерзал на месте, но уточнять про Академию не стал. 

Между тем с кружками закончили, и Глафира Петровна принесла миску с фаршем. Фарш – это такая странная масса, пахнущая сырым мясом, луком и еще множеством всего, не сказать, чтоб неприятного. Поставив миску на стол, хозяйка демонстративно зачерпнула щепотку фарша и положила ее в центр ближайшего кружочка. Потом к миске потянулись остальные. Хитрость была в том, чтобы точно дозировать количество начинки. Четыре_пи с заданием справился легко. Его порции рассчитывались до грамма специальными рецепторами в пальцах. Светлана удивленно гнула брови, а Глафира Петровна, так вообще восхищенно цокнула языком. 

- Ишь, способный какой. Ювелирно кладешь.

Похвала от старшей Сорокиной была столь же невероятна как декабрьский дождь. Поэтому нужно было ее как-то поддержать, расширить, углубить… Но Четыре_пи не нашелся. Светино бедро сильно отвлекало. Может нужно обратиться к их классической литературе, подумал он, наверняка там описаны подобные случаи. Вроде ничего не происходит, а хорошо. Так хорошо, что прямо радостно. 

Иван Денисович принялся рассказывать про свое детство. Детство у него выходило трудным, но озорным. А потом сразу Иван Денисович пошел на войну и конечно был героем. Когда товарищ Сорокин принимал с утра сначала для бодрости, потом – для согреву (а по выходным это случалось всегда), то в обед исходил красноречием. Излагаемые им факты биографии присутствующие знали наизусть, но милостиво терпели, а младшему поколению так вообще вменялось в обязанность периодически охать и восторгаться. Вот и сейчас пришлось излить свою дозу почтения междометиями и одобрительным фырканьем. И в этот раз рассказы Ивана Денисовича совершенно не раздражали, поскольку бедра младшего поколения тянулись друг к другу. А рассказы становились фоном, который все маскировал. И Четыре_пи становилось неизъяснимо сладко. А Светлана периодически замирала, смотрела в одну точку на столе, и пухлые губы ее рисовали мягкую улыбку. 

Когда перешли непосредственно к лепке, то Четыре_пи сразу столкнулся с трудностями. У всех получалось, а у него не клеилось. Края теста ни в какую не хотели соединяться. Он прижимал их, а они расходились, будто отталкивались и не хотели. Между тем, из рук Светы, Глафиры Петровны выходили отличные, похожие на планеты с поясом астероидов, пельмени. И даже Иван Денисович, сращивая толстыми пальцами кромки кружочков, выдавал на гора вполне приличные изделия. 

- Не получается? – пришла на помощь Светлана. Все-таки голос у нее такой же как ее губы, или мочка уха… Нежный. – Смотри... Они все у тебя в муке. Так не слипнутся. Ты муку стряхивай… - Она показала как, и тут же ловко произвела на свет аккуратненький пельмешек. 

Дело пошло на лад, и Четыре_пи уже не жаждал использовать диффузатор. Когда Глафира Петровна сложила все пельмени на противень и погрузила его в морозилку, во дворе ответственно загавкал Пират.

- Кого это нелегкая принесла, - проворчал Иван Денисович, впрочем, без неудовольствия. 

В дверь постучали, и на пороге возник румяный Николай Кузнецов.
- С наступающим! – радостно провозгласил он. – Я от имени и по поручению!

Агроном протянул Глафире Петровне бутылку Советского шампанского и авоську с мандаринами, но смотрел почему-то на Свету, и Четыре_пи это почему-то не очень понравилось.

- Ой, да зачем, - попыталась вяло возразить Глафира Петровна, но мандарины приняла, а Иван Денисович, покрутил в руках зеленую бутылку.