Проба строптивой невесты.

Пролог.

Пролог

Дождь в Вестминстере шёл так уверенно, словно у него был контракт с городскими властями, личный ключ от всех водостоков и старый счёт к каждому зонту.
Елизавета Морли стояла у окна читального зала, держала в руках кружку остывшего чая и смотрела, как по стеклу ползут тонкие кривые дорожки воды. За окном тускло блестела мокрая мостовая, машины медленно тянулись вдоль улицы, фары расплывались жёлтыми пятнами, а над крышами старых домов серое небо лежало низко, тяжело и без всякого желания становиться живописным.
Англия умела быть красивой даже тогда, когда выглядела усталой.
Особенно тогда.
Елизавета сделала глоток, поморщилась и посмотрела в кружку с таким выражением, будто чай лично её разочаровал.
— Ну конечно, — пробормотала она. — Если человек не умер от дедлайна, он должен умереть от библиотечного чая.
За её спиной кто-то тихо фыркнул.
— Ты опять разговариваешь с напитками?
Елизавета не обернулась. Она узнала голос сразу: лёгкая хрипотца, быстрые интонации, вечно насмешливое «р», которое появлялось у Мэриэн только тогда, когда та была довольна собой или готовилась испортить кому-нибудь вечер.
То есть почти всегда.
— Я не разговариваю с напитками, — сказала Елизавета. — Я предъявляю им обоснованные претензии.
— Бедный чай.
— Бедная я. Чай хотя бы не обязан читать рукописи, где Генрих Тюдор смотрит на невесту глазами раненого оленя.
Мэриэн Харпер появилась рядом, прислонилась плечом к книжному шкафу и прижала к груди папку с распечатанными листами так, будто это был щит. Ей было сорок семь, но она упорно одевалась как женщина, которой двадцать девять и которая ещё верит, что жизнь можно поправить красным шарфом. Сегодня шарф действительно был красным — длинным, ярким, театральным; на фоне дождливого Вестминстера он выглядел почти вызывающе.
— Он не олень, — возмутилась Мэриэн. — Он сложный мужчина.
— Сложный мужчина не обязан каждый раз при виде женщины забывать, как дышать.
— Это художественный приём.
— Нет, дорогая, это кислородное голодание. И если твой Генрих продолжит так часто задерживать дыхание, до свадьбы он не доживёт. Что, впрочем, решило бы часть династических проблем.
Мэриэн прищурилась.
— Ты невыносима.
— Мне сорок восемь. Я имею право.
— Тебе сорок семь.
— После последней главы твоей рукописи — сорок восемь. Ты украла у меня год жизни.
Мэриэн рассмеялась, но тут же оглянулась на столы. В читальном зале старого здания, где Елизавета работала последние двенадцать лет, смех звучал почти неприлично. Здесь обычно шелестели страницами, кашляли в ладонь, шептались с таким видом, будто обсуждают государственную измену, и передвигались между стеллажами осторожно, уважительно, как в церкви, только вместо святых — переплёты, карточки, каталоги, старые карты и запах бумаги, который Елизавета любила больше большинства людей.
Запах был особенный: пыль, клей, кожа, чуть-чуть сырости, старое дерево, слабый след духов от посетителей и вечная библиотечная тишина, внутри которой слышно, как человек думает. Или делает вид.
На длинных столах под зелёными лампами сидели студенты, двое пенсионеров с генеалогическими папками, мужчина в дорогом пальто, который третий день искал в газетных подшивках доказательства того, что его прадед был не просто бухгалтером, а «человеком при обстоятельствах», и пожилая дама в жемчуге, записывающая что-то в блокнот тонким карандашом.
В углу тикали часы.
Дождь стучал по высокому стеклу.
Вестминстер за окном казался вымытым, холодным и очень старым.
Елизавета поставила кружку на подоконник, скрестила руки на груди и наконец повернулась к подруге.
— Ты ведь пришла не просто так. У тебя лицо человека, который сейчас попросит меня прочитать ещё сто страниц.
— Пятьдесят шесть.
— Ты всегда начинаешь с лжи. Это настораживает.
— Пятьдесят шесть с половиной.
— Половина страницы тоже может быть преступлением против литературы.
Мэриэн демонстративно прижала папку сильнее.
— Я дописала сцену перед свадьбой.
Елизавета подняла бровь.
— Сцену перед свадьбой или сцену, где все женщины в комнате с заговорщическими лицами обсуждают, как бедную Елизавету Йоркскую превратить в идеально послушную королевскую кобылу?
— Лиз.
— Что? Исторически они именно этого и хотели. Политический союз, наследник, доказательство плодородия, мир между Йорками и Ланкастерами, красивый символ для толпы. Девушка там была примерно на шестом месте после матки, фамилии, крови, бархата, папского разрешения и хорошего расположения планет.
— Ты можешь сказать это менее мрачно?
— Могу. Но это будет неправда.
Мэриэн вздохнула. За окном проехал автобус, поднял веер грязной воды у тротуара, и молодой мужчина в сером пальто успел отскочить только наполовину. По его лицу было видно, что он только что заново оценил глубину английской осени.
Елизавета сочувственно посмотрела ему вслед.
— Вот человек тоже думал, что контролирует свою судьбу.
— Ты сегодня особенно добрая.
— Я сегодня реалистичная.
Мэриэн положила папку на ближайший стол, раскрыла её и вытащила несколько листов, исписанных правками. На полях торчали разноцветные закладки, кое-где были наклеены стикеры с такими нервными пометками, что Елизавете стало почти жалко бумагу.
Почти.
— Слушай, — сказала Мэриэн уже серьёзнее. — Мне нужно, чтобы ты посмотрела. Не как библиотекарь. Не как зануда с каталогом в сердце. А как читатель.
— Это разные люди?
— В тебе — нет. Но попытайся сделать вид.
Елизавета взяла первые страницы, поправила очки и быстро пробежала взглядом начало сцены. Бумага пахла принтером и кофе. Почерк Мэриэн на полях скакал нервно: «усилить», «страх», «историчность?», «может, Генрих смотрит?», «М.Б. давит».
На этих двух буквах Елизавета задержалась.
М.Б.
Маргарет Бофорт.
Суровая мать короля, женщина, которая не просто выжила в мясорубке английской знати, а выжила так, что вокруг неё начали ходить осторожно. Елизавета всегда считала: если бы Маргарет Бофорт родилась в двадцать первом веке, она возглавила бы корпорацию, благотворительный фонд, религиозный комитет и чью-нибудь семейную жизнь одновременно. И везде бы повесила правила поведения.
— Вот её не смягчай, — сказала Елизавета. — Ни в коем случае.
— Кого?
— Маргарет. Не делай из неё мудрую строгую свекровь, которая потом поймёт, прослезится и полюбит невестку.
Мэриэн поморщилась.
— Я и не собиралась.
— Собиралась. У тебя в прошлой версии она смотрела на Елизавету «почти с жалостью».
— Это была сложная эмоция.
— Это была ошибка. Женщина, которая положила жизнь на то, чтобы посадить сына на трон, не станет жалеть девушку, если эта девушка для неё — инструмент. Красивый, полезный, опасный. Жалость там возможна только в виде хорошо отрепетированной мины.
— Ты говоришь так, будто лично с ней ужинала.
— Я работаю с читателями. Это хуже.
Мэриэн снова фыркнула, но на этот раз записала что-то в блокнот.
Елизавета села за стол. Старое деревянное кресло тихо скрипнуло под ней. У него были узкие подлокотники, гладкие от чужих рук, и маленькая царапина сбоку, которую Елизавета знала на ощупь. В библиотеке у неё было несколько таких личных отметок: трещинка на третьей ступени, скрип в дальней галерее, пятно на ковре у отдела редких изданий, запах холодного камня внизу, когда открывали подвальные хранилища.
Она любила это место не восторженно, не громко, а так, как любят вещи, которые держат человека в равновесии.
Когда в жизни рушилось что-то лишнее, здесь всё равно стояли шкафы.
Когда мужчины уходили, книги оставались.
Когда издательства присылали вежливые письма с отказами, каталожные карточки не делали вид, что им «очень понравилась интонация, но проект не вписывается в текущую линейку».
Книги, по крайней мере, были честнее людей. Если старая рукопись пахла плесенью, она не называла это «сложным периодом».
— Ты опять ушла в себя, — сказала Мэриэн.
— Я вернулась. Там тоже не очень.
Елизавета разложила страницы перед собой. Сцена начиналась в доме леди Маргарет. Елизавета Йоркская, двадцатилетняя красавица, ещё не жена, уже почти королева, находилась под наблюдением. Вокруг неё — дамы, служанки, шёпот, молитвы, подготовка к браку, к роли, к первой ночи, к тому, что потом назовут долгом, честью и необходимостью.
Елизавета читала молча, и чем дальше, тем сильнее хмурилась.
Не потому, что было плохо.
Нет.
Мэриэн умела писать. Когда не заставляла мужчин смотреть оленьими глазами, она писала тонко, с плотной фактурой: бархат, холод, свечи, руки служанок, шёпот дам, каменные стены, запах травяных притираний, пчелиного воска, мокрой шерсти от плащей в прихожей. В сцене была тревога. Даже страх.
Но чего-то не хватало.
Голоса.
Настоящего внутреннего сопротивления.
Не бунта на современный лад — нет. В пятнадцатом веке девушка, воспитанная при дворе, не могла просто встать, хлопнуть дверью и сказать: «Я пошла, вы тут все ненормальные». То есть могла, конечно. Один раз. Потом её быстро вернули бы туда, где хлопать было нечем.
Но внутри… внутри должно было что-то скрежетать.
Даже у самой воспитанной.
Даже у самой политически удобной.
Елизавета отложила лист.
— Она у тебя слишком тихая.
— Она была тихой.
— Мы не знаем, какой она была на самом деле.
— Источники…
— Источники писали мужчины, которым было выгодно видеть идеальную королеву, — перебила Елизавета. — Кроткую, красивую, плодородную, благочестивую. Очень удобно. Женщина умерла — её отполировали до символа. Никому не нужна живая Елизавета, которая могла злиться, бояться, ненавидеть чужие руки на своём теле и думать, что её продают второй раз за жизнь.
Мэриэн молчала.
За соседним столом студент поднял глаза, но тут же сделал вид, что увлечён книгой. Елизавета заметила и чуть снизила голос.
— Ты хочешь драму? Дай ей внутренний зуб. Пусть не кусает вслух. Но пусть зуб будет.
Мэриэн медленно села напротив.
— Внутренний зуб?
— Да. Такой маленький, острый, приличный, воспитанный зуб. Который улыбается, делает реверанс и думает: «Ещё раз положишь на меня руку без спроса — я запомню».
— Вот это мне нравится.
— Конечно нравится. Я редко ошибаюсь.
— Сказала женщина, которая три года назад купила кофеварку с голосовым управлением.
Елизавета помрачнела.
— Не напоминай мне о демоне.
— Она просто просила обновления.
— Она в три часа ночи сказала: «Готовлю латте». Я жила одна. В темноте. Это не кофеварка, это повод вызвать священника.
Мэриэн засмеялась громче, чем позволял зал. Пожилая дама в жемчуге посмотрела на них поверх очков. Елизавета изобразила на лице профессиональное раскаяние библиотекаря, умеющего заставить тишину вернуться на место одним взглядом.
Мэриэн прикрыла рот ладонью.
— Прости.
— Не мне. Вон той даме. Она, кажется, только что мысленно лишила тебя читательского билета.
— Ладно, вернёмся к рукописи. Что ещё?
Елизавета снова взяла страницы. Читала быстро, отмечая карандашом места, где ткань сцены провисала. «Больше давления». «Не объяснять, показать». «Маргарет не говорит прямо — она оборачивает приказ в благочестие». «Дамы смотрят». «Тело боится». «Не превращать Генриха в романтическую подушку».
На последнем Мэриэн скривилась.
— Романтическую подушку?
— Он король после войны. Он подозрительный, упрямый, бедный изгнанник, который добрался до трона через кровь, долги и чужие обещания. Не надо делать из него мальчика, который увидел блондинку и забыл, как зовут его мать. Тем более он, скорее всего, никогда не забывал, как зовут его мать. Она бы не позволила.
— Ты ненавидишь романтику.
— Неправда. Я ненавижу глупость, замаскированную под романтику. Это разные жанры.
Мэриэн задумчиво постучала ногтем по папке.
— А если сделать между ними не мгновенную любовь, а… интерес?
— Вот.
— Шахматы?
Елизавета подняла взгляд.
— Шахматы — можно. В Европе они уже давно были. При дворе играли. Только не делай сцену, где она выигрывает партию и все мужчины падают в обморок от её ума.
— А что сделать?
— Пусть она не выигрывает. Пусть она видит ловушку и не идёт в неё. Это интереснее.
— Ты сейчас про шахматы или про брак?
— Да.
Мэриэн посмотрела на неё с удовольствием.
— Иногда я жалею, что ты не пишешь быстрее.
Елизавета усмехнулась, но взгляд у неё на секунду ушёл в сторону — к своему столу у стены, где под стопкой библиотечных форм лежала папка с её собственным романом. Недописанным. Уже вторым. Или третьим, если считать тот, который она удалила после сцены, где героиня три страницы смотрела на море и думала о свободе. Елизавета тогда перечитала, сказала вслух: «Свобода, дорогая, это закрыть файл» — и нажала удалить.
Она писала вечерами. Медленно. Упрямо. После работы, после автобуса, после магазина, после звонков сестры, которая спрашивала, не скучно ли ей одной, после счетов, новостей, усталости, мокрых ботинок в прихожей и ужина, который слишком часто состоял из тоста, сыра и чувства вины.
Она писала исторические истории про женщин, которым досталось плохое место за столом, но которые всё равно умудрялись переставить тарелки.
Иногда ей казалось, что это смешно.
Женщина почти пятидесяти лет сидит в маленькой квартире в Лондоне и пишет о том, как героиня выживает среди интриг, родственников, мужчин с властью и дам, улыбающихся так, что лучше бы они сразу достали нож.
Потом Елизавета смотрела на рабочие письма, на счета, на новости, на собственное отражение утром — и понимала: нет, не смешно. Материал жизненный.
— Лиз? — позвала Мэриэн тише.
— Что?
— Ты опять там.
— Я часто там. Там дешевле отопление.
Мэриэн на этот раз не пошутила. Она посмотрела мягче.
— Ты устала?
— Слегка.
— Ты выглядишь так, будто тебя три дня допрашивали в Тауэре.
— Зато тематично.
На самом деле она устала сильнее, чем хотела признавать.
День начался слишком рано. В половине шестого её разбудил шум дождя и мусоровоз под окнами. Потом сломался тостер. Потом автобус опоздал, а мужчина с мокрым рюкзаком встал слишком близко и всю дорогу дышал ей в волосы. Потом в библиотеке выяснилось, что систему учёта снова обновили, и теперь она могла найти любую книгу, если сначала принесёт жертву неизвестному богу интерфейса.
Потом пришла группа студентов, которым срочно понадобились материалы по позднесредневековым брачным договорам, но один из них спросил: «А можно что-нибудь попроще, ну, чтобы не читать всё?» Елизавета посмотрела на него ровно и сказала: «Можно. Не поступать в университет». Коллега потом кашляла в кулак, скрывая смех, а заведующая сделала вид, что ничего не слышала, потому что сама хотела сказать хуже.
К вечеру у Елизаветы ныли плечи, глаза устали от экрана, а в голове стояла плотная серая вата. Но рукопись Мэриэн вытянула её из этой ваты. История всегда вытягивала.
Особенно чужая жизнь на краю перемены.
— Я дочитаю дома, — сказала Елизавета, собирая листы. — Здесь я уже бесполезна. Если останусь ещё на час, начну ставить штампы людям на лоб.
— «Возвращено с опозданием»?
— Некоторым — «списать».
Мэриэн улыбнулась и передала ей всю папку.
— Только честно.
— Я когда-нибудь была с тобой нечестна?
— Ты однажды сказала, что мой пирог «смелый».
— Он был смелый. Не каждый пирог решится быть одновременно сухим и липким.
— Я тебя ненавижу.
— Запиши в благодарности.
Они вышли из читального зала вместе. Коридоры старого здания тянулись под высокими потолками, пахли камнем, пылью, мокрыми пальто и мебельным воском. Лампы давали тёплый свет, ложившийся на тёмные панели стен и портреты людей, которые давно умерли, но всё ещё смотрели так, будто недовольны качеством современной пунктуации.
Внизу, у служебного входа, Елизавета натянула тёмно-синий плащ, обмотала шею серым шарфом и сунула папку в кожаную сумку. Сумка была старая, с потёртыми углами, купленная на блошином рынке в Йорке семь лет назад. Мэриэн тогда сказала: «Она выглядит как вещь женщины с тайнами». Елизавета ответила: «Отлично. Буду хранить в ней чеки из супермаркета и таблетки от головы».
На улице дождь стал мельче, но злее. Ветер гнал воду под воротник, заставлял прохожих втягивать головы в плечи. Над мокрыми крышами темнело. Вестминстерские башни, старые фасады, арки, ограды, каменные карнизы — всё казалось вырезанным из серого и золотого: серый дождь, золотые окна, чёрные ветви, красные огни автобусов, белый пар у входов в кафе.
Город жил своим вечерним раздражением.
Такси шипели колёсами по лужам. Туристы под зонтами пытались фотографироваться, не теряя лиц и терпения. Где-то пахло жареными каштанами, мокрой шерстью, кофе из картонных стаканчиков, горячим хлебом из маленькой пекарни за углом. У входа в паб двое мужчин смеялись слишком громко; оттуда тянуло мясом, пивом и теплом. Елизавета прошла мимо, засунув руки в карманы.
Мэриэн остановилась у перехода.
— Подвезти тебя?
— Нет, я пройдусь до метро.
— В дождь?
— Я англичанка по месту проживания. Нам положено делать вид, что это погода, а не наказание.
— Ты точно дочитаешь сегодня?
— Если не умру от сырости и твоих метафор.
— Там дальше хорошая сцена.
— Там дальше Маргарет?
— Да.
— Тогда дочитаю.
Они обнялись быстро, по-городскому, с сумками, зонтами и лёгким неловким смехом. Мэриэн побежала к такси, подняв шарф, как алый флаг. Елизавета смотрела ей вслед несколько секунд, потом повернула к станции.
Она любила идти вечером одна. Не всегда, не везде, но здесь — да. В центре Лондона одиночество не было пустотой. Оно было пространством, где можно наконец услышать собственные мысли без чужих «ты должна», «тебе пора», «а почему ты не», «а может, ещё не поздно».
Поздно для чего именно, никто обычно не уточнял.
Для детей? Для брака? Для новой карьеры? Для того, чтобы стать мягче, добрее, уступчивее, удобнее?
Елизавета однажды сказала сестре: «Не поздно только умереть, но я пока занята». Сестра обиделась на две недели. Потом позвонила спросить рецепт пирога, который Елизавета никогда не пекла.
У станции было тесно. Люди спускались вниз плотным потоком, пахнущим дождём, духами, усталостью, мокрой кожей сумок, чужими ужинами в бумажных пакетах. Елизавета стояла на эскалаторе справа, как требовала цивилизация, и читала рекламный плакат нового исторического сериала. На нём женщина в корсете держала кинжал так, будто собиралась почистить им яблоко.
— Господи, — тихо сказала Елизавета. — Опять кинжал. Дайте уже женщине бухгалтерскую книгу, это страшнее.
Молодая девушка впереди обернулась, улыбнулась и тут же отвернулась, когда поняла, что фраза была сказана не ей, а миру в целом.
Поезд пришёл с металлическим вздохом. Елизавета вошла, нашла место у двери, поставила сумку на колени и закрыла глаза. В вагоне кто-то слушал музыку слишком громко, ребёнок канючил, мужчина напротив читал новости на телефоне и хмурился так, будто лично отвечал за состояние мировой экономики.
Елизавета устало потерла переносицу.
В голове всплыла Елизавета Йоркская.
Другая Елизавета.
Высокая, светловолосая, воспитанная среди гобеленов, молитв, шелестящих юбок, придворных правил и смертельных перемен. Дочь короля, которую сначала называли принцессой, потом бастардом, потом снова драгоценным символом. Девушка, чья красота стала частью политического договора.
«Сокровище дома Йорков», — вспомнила Елизавета фразу из рукописи.
Сокровища, как известно, редко спрашивают, хотят ли они лежать в чужом сундуке.
Она открыла глаза уже у своей станции.
Дом Елизаветы находился не в роскошной части города, но в районе, где старые кирпичные дома ещё держались с таким видом, будто пережили худших жильцов и теперь готовы пережить новых. Узкая улица блестела от дождя. В палисадниках мокли кусты лаванды и розмарина, у одного крыльца стояли два керамических льва, у другого — велосипед с проржавевшей корзиной. В окнах горел тёплый свет, мелькали силуэты, где-то за тонкой стеной лаяла собака.
Квартира Елизаветы была на втором этаже викторианского дома, разделённого на несколько жилищ. Лестница пахла старым деревом, влажными ковриками и чьим-то ужином с чесноком. На площадке снова лежал рекламный буклет службы доставки еды. Елизавета подняла его двумя пальцами, посмотрела на улыбающуюся фотографию лапши и сказала:
— Нет, дорогая. Мы с тобой уже встречались. Ты врала.
В квартире было прохладно. Она щёлкнула выключателем, и прихожая наполнилась мягким жёлтым светом. Стены были выкрашены в цвет сливок, на крючке висели плащи, рядом стояли ботинки, аккуратно выстроенные по степени пригодности к английской погоде. На маленьком столике лежали ключи, перчатки, письмо от банка и открытка из Батa от коллеги.
Квартира была небольшой, но не бедной и не безликой. Елизавета не любила пустые современные интерьеры, где диван похож на упрёк, а стол — на место для допроса. У неё были книжные полки до потолка, мягкое кресло у окна, старый письменный стол, лампа с зелёным стеклянным абажуром, несколько гравюр с видами старого Лондона, шерстяной плед, керамические чашки, коробки с заметками, свечи без запаха и одна очень капризная фикусоподобная растительность, которую Мэриэн называла «Ричардом Третьим», потому что тот тоже выглядел драматично и вызывал споры.
Елизавета сняла мокрые ботинки, повесила плащ, поставила чайник и прошла в ванную.
Зеркало встретило её честно.
Женщина сорока семи лет смотрела из него без трагедии, но и без фильтра. Тёмно-русые волосы с серебристыми нитями у висков были собраны в небрежный узел. Под глазами залегли тени. На переносице остался след от очков. Лицо было не юным, не кукольным, но выразительным: чёткие скулы, внимательный взгляд серо-зелёных глаз, губы, которые слишком часто складывались в насмешливую линию раньше, чем хозяйка успевала подумать о дипломатии.
Она умела выглядеть мягче, когда хотела.
Хотела редко.
Елизавета смыла с лица день, нанесла крем, который обещал «сияние и восстановление», посмотрела на баночку и сказала:
— Восстановление Британской империи тоже обещали бодро. Посмотрим.
На подбородке намечался маленький воспалённый участок. Елизавета прищурилась.
— Только попробуй. У нас завтра совещание.
Она аккуратно нанесла точечно средство, расчесала волосы, переоделась в мягкие домашние брюки и свитер цвета овсянки. На кухне чайник уже вскипел. Она сделала себе крепкий чай, поджарила хлеб на сковородке вместо предательского тостера, достала сыр, яблоко, банку мёда и устроила ужин на маленьком столе у окна.
За стеклом дождь снова усилился. В мокром отражении окна виднелась комната: лампа, книги, её лицо, чашка, папка Мэриэн на краю стола.
Рукопись ждала.
Елизавета ела медленно, листая первые страницы. Иногда хмыкала, иногда делала пометки, иногда откидывалась на спинку стула и смотрела в потолок.
Маргарет Бофорт в новой сцене получалась лучше. Не злая ведьма, не карикатура, а женщина с ровной спиной, тихим голосом и привычкой говорить так, что приказ выглядел советом, угроза — заботой, а контроль — благочестием.
Вот это было опаснее.
Вот это было правдой.
Елизавета подчеркнула одну фразу и написала на полях: «Да. Вот так. Пусть улыбается реже».
Потом дошла до сцены, где юную Елизавету готовили к браку.
Комната. Женщины. Ткань сорочки. Шепот. Наставления. Страх. Стыд. Давление. Политика, замаскированная под женскую участь.
Елизавета читала, и её собственные плечи постепенно напрягались.
Она не была наивной. Она прекрасно понимала: прошлое не обязано соответствовать современному чувству комфорта. Пятнадцатый век был жёстким. Женщины знали цену бракам, крови, детям, репутации. Королевские дочери особенно. Их учили улыбаться, когда решали их судьбу.
Но одно дело — знать.
Другое — видеть сцену изнутри, строка за строкой, почти кожей ощущая, как чужие руки поправляют ткань, как чужие голоса объясняют, что ты должна, как чужая власть входит в твоё будущее без стука.
Елизавета положила листы и встала.
Ей стало тесно.
Она прошла в гостиную, открыла окно на узкую щель. В комнату вошёл сырой воздух, запах мокрого кирпича и далёкого дыма. Где-то внизу хлопнула дверь. По улице проехала машина, шины мягко прошуршали по воде.
— Ну что, тёзка, — сказала она тихо, глядя на тёмное стекло. — Тебе досталось.
Слово «тёзка» вдруг показалось странно личным.
Елизавета.
Имя у неё было старое, семейное. Мать когда-то говорила, что назвала её так из любви к английской истории и потому, что «Лиз» звучит твёрдо. Отец шутил, что с таким именем девочка либо станет королевой, либо будет командовать очередью в булочной. Королевой Елизавета не стала. С очередями справлялась.
Она вернулась к столу, собрала посуду, но папку не убрала.
Вместо этого заварила новый чай, на этот раз с мятой, взяла плед и устроилась в кресле у окна. Лампа светила тепло, дождь стучал ровно, батарея наконец начала отдавать слабое, но честное тепло. Комната стала похожа на убежище — книги по стенам, мягкая ткань под пальцами, чашка у локтя, карандаш за ухом.
Елизавета открыла рукопись снова.
Страница за страницей.
Маргарет говорила с девушкой о долге.
Дамы опускали глаза.
Кто-то поправлял пояс.
Кто-то упоминал волю Господа.
Кто-то — необходимость мира в королевстве.
Кто-то — честь дома Йорков.
Елизавета Морли всё сильнее чувствовала раздражение.
Не современное «как они смеют» — хотя и оно тоже было. Другое. Более холодное. Профессиональное читательское раздражение от того, что героиню загоняют в угол, а она слишком долго стоит там красиво.
— Да скажи ты хоть что-нибудь, — пробормотала она. — Не обязательно вслух. Хоть подумай. Хоть мысленно назови их всех лицемерными курами.
Она перевернула страницу.
В тексте Елизавета Йоркская молчала.
Настоящая — историческая — тоже, возможно, молчала. Или говорила, но её слова не сохранились. История вообще плохо хранит женскую злость, если она не привела к войне. Женскую покорность хранит охотно: её легче вышивать на знаменах.
Глаза начали слипаться.
Елизавета сняла очки, потерла веки. Часы показывали почти полночь. За стеной сосед что-то уронил, потом тихо выругался. Телефон мигнул сообщением от Мэриэн:
«Только не убивай меня сразу. Сначала дочитай».
Елизавета усмехнулась и набрала:
«Если выживу после сцены с пробой невесты — поговорим».
Она отправила сообщение, положила телефон экраном вниз и снова взяла листы. Буквы слегка плыли. Она знала, что надо встать, почистить зубы, убрать чай, лечь нормально. Но сцена не отпускала.
Маргарет Бофорт в тексте подошла ближе к девушке. Тихо. Без резкости. Пальцы её легли на край рукава Елизаветы Йоркской — почти ласково, почти матерински, почти как оковы.
«Ваше смирение сегодня послужит миру завтра», — говорила она.
Елизавета Морли сонно хмыкнула.
— Какая удобная фраза. Ею можно оправдать всё, от брака до плохой мебели.
Строки дрогнули.
Она моргнула.
Тепло пледа стало слишком тяжёлым. Дождь за окном начал звучать дальше, глуше. Лампа расплылась мягким золотым кругом. Бумага под пальцами словно стала плотнее, грубее. Запах принтера исчез, уступив место чему-то другому: воску, дыму, холодной каменной сырости, шерсти, старому дереву, травам, человеческому дыханию в закрытой комнате.
Елизавета открыла глаза шире.
Она всё ещё сидела в кресле.
Нет.
Не сидела.
Ей показалось, что её спина касается не мягкой обивки, а резной деревянной спинки. Пледа на коленях не было. Вместо него — тяжёлая ткань, прохладная, скользкая, с плотной вышивкой у края. Пальцы сжимали не лист бумаги, а что-то тонкое, льняное. В горле пересохло. На коже было холодно.
Где-то рядом женский голос произнёс:
— Миледи должна помнить: королевство смотрит на неё.
Елизавета попыталась вдохнуть.
Воздух был чужой.
Густой. Тёплый от свечей и тел. С запахом воска, меха, травяных притираний, влажной шерсти, камня, пепла и чего-то сладковатого, тяжёлого — может быть, духов, может быть, засушенных цветов, может быть, страха, если у страха мог быть запах.
Она хотела пошевелиться, но тело отозвалось не сразу.
Чужое тело.
Молодое.
Напряжённое.
Сердце билось слишком быстро — не её привычным уставшим ритмом, а испуганно, высоко, почти в горле.
Елизавета моргнула.
Перед ней стояла женщина в тёмном платье и белом покрывале. Лицо узкое, суровое, кожа бледная, губы тонкие, глаза внимательные до неприятного. В этих глазах не было ни паники, ни сочувствия. Только контроль, холодная воля и ожидание покорности.
Елизавета знала это лицо.
Нет. Не лицо.
Тип.
Она видела таких женщин в архивах, на портретах, в старых письмах, в современных комитетах, в родительских чатах, на заседаниях, в чужих семьях.
Женщина, которая не повышает голос, потому что все и так слушают.
— Вы побледнели, дитя моё, — сказала она.
Дитя моё.
Елизавета хотела ответить: «Не называйте меня так, я старше вашего любимого чувства собственной правоты».
Но губы не послушались.
Тело испуганно молчало.
Чужая память — тонкая, обрывочная, как дым — шевельнулась где-то внутри.
Леди Маргарет.
Леди Маргарет Бофорт.
Мать короля.
Будущая свекровь.
Елизавета попыталась вдохнуть глубже.
Где-то сбоку стояли женщины. Молодые и не очень. В дорогих платьях, с гладко убранными волосами, с лицами, на которых любопытство пряталось под благочестием так плохо, что Елизавете захотелось встать и поправить им выражения вручную. Одна держала ткань. Другая — маленькую чашу. Третья смотрела на неё с жалостью, но быстро отвела глаза, когда Маргарет повернула голову.
Комната была не из сна.
Слишком реальная.
Слишком холодная.
Слишком подробная.
Пламя свечей дрожало в бронзовых подсвечниках. На стене висел гобелен с охотничьей сценой: собаки, всадники, олень, тёмная зелень леса, красные пятна одежды. У окна лежали тяжёлые складки ткани. Каменный пол был прикрыт ковром, но холод всё равно поднимался снизу. На столе стояли кувшин, серебряная чаша, маленькая коробочка, гребень, ленты, сложенная тонкая сорочка.
Сорочка.
Елизавета посмотрела на неё.
И вдруг поняла.
Не умом даже.
Кожей.
Сцена перед свадьбой.
Давление.
Подготовка.
Проба невесты.
Рукопись.
Мэриэн.
Квартира.
Дождь.
Вестминстер.
Чай.
«Если выживу после сцены с пробой невесты — поговорим».
Господи.
Её пальцы вцепились в ткань на коленях.
Маргарет Бофорт чуть склонила голову. Глаза её сузились.
— Страх естественен, — сказала она мягко. — Но неповиновение — нет.
Вот тут внутри Елизаветы Морли что-то щёлкнуло.
Не громко.
Не героически.
Просто где-то под рёбрами усталая женщина двадцать первого века, библиотекарь, недописанный автор, язвительная читательница чужих судеб, человек, который слишком много лет учился не кричать вслух, медленно подняла голову.
Она всё ещё боялась.
Очень.
До тошноты.
До холодных ладоней.
До ощущения, что мир может в любую секунду расколоться, и она проснётся на полу своей гостиной, уронив папку Мэриэн.
Но пока она не проснулась.
Пока перед ней стояла Маргарет Бофорт.
Пока вокруг были женщины, которые ждали, что она будет удобной.
Елизавета облизнула пересохшие губы.
Голос вышел тихим. Чужим. Молодым.
Но слова были её.
— Как удачно, миледи, — сказала она медленно. — Значит, мне остаётся лишь понять, где заканчивается добродетель и начинается чужая настойчивость.
В комнате стало так тихо, что треск свечи у стены прозвучал почти неприлично.
Одна из дам резко подняла глаза.
У другой дрогнули пальцы.
Маргарет Бофорт замерла.
Совсем ненадолго.
Только на один удар сердца.
Но Елизавета успела заметить.
И даже в этом кошмаре, в чужом теле, в чужом времени, среди камня, воска, страха и королевских ловушек, у неё мелькнула первая совершенно неуместная мысль:
«Так. Отлично. Живая. В опасности. И, кажется, уже начала хамить свекрови».
Маргарет медленно выпрямилась.
— Вам следует быть осторожнее в словах.
Елизавета подняла на неё глаза.
Сердце всё ещё колотилось.
Но губы, кажется, уже вспомнили старую привычку.
— Разумеется, миледи, — сказала она. — Именно поэтому я выбираю их очень внимательно.