Пробелы будущего

1

Кто бы мог подумать, что в марте можно застрять в аэропорту из-за снегопада.

Вылет рейса снова отложили.

И жена ответила на сообщение: «Хорошо».

Хорошо?! Что значит «хорошо»?

Роман с раздражением засунул телефон в карман.

Хорошо, что мужа опять не будет дома?

Хорошо, что он проведёт эту ночь на неудобной холодной лавке?

Ему сорок пять, а не двадцать, когда по хрен, где и как спать, лишь бы голову прислонить.

Что именно хорошо, то есть, прям, твою мать, настолько неплохо, что можно равнодушно наклацать одно слово и забыть? Не перезвонить, не узнать, как он? Не поинтересоваться, есть вообще перспективы сегодня улететь? Как прошёл его день? Как он спал? Что ел? Как дела на работе?

Задать вот эти все дурацкие вопросы, которые говорят: мне не всё равно, ты важен, ты нужен, о тебе беспокоятся. Тебя ждут. Любят, мать твою. И твоя работа — тоже важна.

Дочь и та написала больше. Даже прислала видео с Тибета. Окончила универ, мотается со своим парнем программистом по миру, но про отца не забывает. Ему в их годы даже не снилось, что так можно: жить то в одной стране, то в другой, работать удалённо.

Мысли снова невольно свернули к работе.

А работа у Романа Уманского была собачья. Хоть должность и называлась красиво — Глава департамента охраны и восстановления исторических памятников и социально значимых объектов, по сути, уже без малого лет пятнадцать он занимался тем, что выпрашивал деньги.

Вытрясал из муниципалитета, искал меценатов, убеждал крупный бизнес взять под опеку какой-нибудь особнячок, что вот-вот прикажет долго жить от дряхлости, вложиться в восстановление старого парка с двухсотлетними дубами, пока те не пошли на дрова и всё в том же духе. Летал то в Сочи, то в Норильск на встречи, поклоны, вручения благодарственных писем, стучался в закрытые двери, а не пускали дверь — лез в окно, искренне переживая за каждый свой объект.

Последний, из-за которого застрял в аэропорту, расстраивал особенно.

Это на домик Арины Родионовны собирать деньги просто — все знают кто, все понимают зачем. Сохранить наглядную память о человеке с фамилией Иванов, который страдал всякой ерундой (заставлял людей мыть руки, во время войны превратил свой особняк в госпиталь, спасал детей в детском доме от цинги, собирал редкие растения), чьё имя никому не известно, а заслуги сомнительны — здесь надо быть аферистом, фокусником и богом маркетинга одновременно.

Ничего с этим домом, прилегающим к нему садом и красивейшей, но дышащей на ладан оранжереей у Романа не получалось. Первый раз, когда он взялся лично — и ничего не добился.

Сотни объектов в ведомстве за годы его работы так не получили финансирования, но, чтобы Уманский взялся сам и ни копейки — случилось впервые.

Как назло, именно к этому дому он испытал что-то вроде привязанности, так он ему нравился, и свой неуспех воспринял болезненно, как личное поражение.

Стареет, что ли. Становится сентиментальным.

Но, похоже, это будет первый «объект», который Роман Уманский не спасёт.

Переговоры опять закончились ничем.

Вроде мелочь, глупость, рабочий момент. Не катастрофа — сколько их стоит заброшенных, заросших бурьяном, разграбленных вандалами и расписанными граффити по стране. Но Роману от этого было не легче. Для него эта усадьба стала первым личным провалом, фиаско, Ватерлоо.

Это убивало. Расстраивало. И раздражало.

И неудачная поездка, и вынужденная задержка в аэропорту, и ответ жены, даже четыре буквы «Жена» в имени абонента — всё сегодня Романа раздражало.

А раздражение требовало выхода. Жертвы. Возмездия.

И нашло.

— Вы… не могли бы убавить свою… музыку? — с трудом воздерживаясь не вставлять эпитеты и междометия для связки слов, обратился Уманский к женщине рядом на лавке.

Что за классическая дрянь звучала из её наушников, Роман не знал, но он её слышал, и звучала она тревожно, вызывающе и возмутительно громко.

— Не могла бы, — и не шевельнулась женщина.

Даже глаза не открыла. Так и осталась сидеть, откинувшись к спинке и закинув ноги на чемодан, но безошибочно угадав, что он обратился именно к ней.

Небрежно брошенное рядом пальто. Бесформенный свитер с широкой горловиной.

Оголённое плечо. Выпирающая ключица. Закрученные в пук длинные волосы.

Странная. Может, лет сорока, судя по морщинкам, а может, тридцати с небольшим.

Такая же нескладная, как музыка, что она слушала, но и настолько же грациозная. Слишком худая, чтобы казаться привлекательной. И в то же время привлекательная именно своей худобой.

Глядя на эти кости, Роман неожиданно для себя вожделенно сглотнул.

Сейчас не помешал бы хороший, жёсткий секс — снять адское напряжение и неудовлетворение всё и вся: провальной встречей, нелётной погодой, неожиданным снегопадом, дурацким праздником «Восьмое марта», ради которого он решил лететь, несмотря на прогноз.