Пробуждение Оракула

Глава 10. Исповедь врага, который любит

Ветер злился за окном, не просто раскачивая голые, скрюченные ветки старых кленов, а яростно хлестая ими по стеклам, словно пытаясь прорваться внутрь, в искусственный рай их квартиры. Он завывал в водосточных трубах низким, зловещим басом, и этот звук сливался с нарастающей паникой в душе Анны. Она стояла на кухне, механически помешивая овощной суп для Егорки, и чувствовала, как это завывание становится саундтреком ее внутреннего состояния — хаотичного, порывистого, готового вот-вот сорваться в шторм.

С момента их первой тренировки в заброшенной оранжерее прошло три недели. Три недели жизни по лезвию бритвы. Ее успехи в контроле над даром были, но они давались ценой невероятного напряжения. Она научилась, сосредоточившись до головокружения, получать смутные, размытые ответы на простые, бытовые вопросы: «Успеет ли Егорка с прогулки до дождя?», «Найду ли я свободное такси на этом перекрестке?», «Придет ли Светлана на встречу вовремя?». Это стоило ей приступов мигрени и изматывающей усталости, будто она пробежала марафон, но уже не выбивало из колеи на весь день, не оставляло беспомощной и рыдающей. Она научилась скрывать эти мгновенные уходы в себя, прикрываясь задумчивым или слегка рассеянным видом, что вполне соответствовало образу творческой личности.

Но ее вторая, главная роль — роль идеальной жены Максима — давала все более опасные трещины. Он стал другим. Не просто бдительным, а гипервнимательным. Его опека, ранее ненавязчивая, стала удушающей. Он стал звонить ей по нескольку раз в день, не по делу, а просто «услышать голос», «узнать, как дела». Но за этой показной нежностью скрывался зонд разведчика. Его вопросы, всегда задаваемые мягко, с улыбкой, стали дотошными и детальными: «А что именно ты искала в той антикварной лавке на Петровке? Описывай!», «А кто еще был в кофейне, кроме тебя? Может, знакомые?», «А о чем вы так оживленно беседовали с той художницей, Еленой? Она, кажется, довольно замкнутая». Это не было грубым допросом. Это было тонкое, изощренное ввинчивание лезвия под ногти, попытка выудить малейшую нестыковку в ее легенде.

Он также стал физически более навязчивым. Его прикосновения участились — он постоянно брал ее за руку, поправлял прядь волос, обнимал за талию, проходя мимо. Его объятия перед сном длились дольше, становясь не объятиями любящего мужа, а сковывающими движениями тюремщика, проверяющего, не пытается ли пленник вырваться. Он как будто пытался цементом своей лже-нежности заделать ту невидимую, но ощутимую трещину, что пролегла между ними. И от этого Анне было только хуже. Каждое его прикосновение жгло кожу, каждое ласковое слово отдавалось эхом лжи в ее ушах. Она отвечала ему тем же, но ее улыбки были все более натянутыми, похожими на оскал, а поцелуи — все более короткими и сухими, как ритуальное прикосновение.

Однажды вечером, укладывая Егорку и напевая ему колыбельную, она вдруг почувствовала на себе тяжелый, пристальный взгляд. Она обернулась. Он стоял в дверях детской, опираясь о косяк, и выражение его лица было странным и двойственным — в нем читалась и глубокая, неподдельная грусть, и каменная, неумолимая решимость.

— Мы бываем с тобой так редко, — тихо сказал он, и его голос прозвучал приглушенно, будто из другого измерения. — Как раньше. Помнишь, до Егора? Мы могли уехать на выходные просто так, никуда не торопясь. Может, повторим? В эти выходные? Только мы вдвоем? Мама уже согласилась посидеть с внуком.

Ледяная рука сжала ее сердце, перехватив дыхание. Целые выходные наедине с ним? Сорок восемь часов под его неусыпным, анализирующим контролем, без возможности вырваться к сестрам, без спасительного присутствия Егорки, который был ее главным щитом и оправданием? Это был настоящий кошмар, ловушка, из которой не было выхода.—Я бы с радостью, Макс, правда, но... ты же знаешь, у меня адский дедлайн по проекту «Лофт». И мы с Ирой договорились в субботу поехать на склад за тканями, он только по субботам работает...

— Отмени, — произнес он мягко, но с той стальной-волей, что не оставляла пространства для маневра. Его глаза, казалось, просвечивали ее насквозь. — Проект подождет пару дней. Ира поймет, ты же ее лучшая подруга. Мне это действительно важно. Нам важно.

В его тоне не было просьбы. Это был приказ, замаскированный под заботу. Агент «Вулкан» мягко, но недвусмысленно напоминал объекту «Сирена», кто здесь держит ниточки. Кто хозяин положения.

Она почувствовала слепой, яростный прилив гнева, едва не вырвавшийся наружу, но с силой подавила его, опустив глаза и делая вид, что поправляет одеялко на Егорке.—Хорошо. Как скажешь. Куда ты хочешь поехать?

— Я все уже продумал. Сюрприз, — он улыбнулся своими редкими, красивыми губами, но его глаза оставались серьезными и холодными, как озера в пасмурный день.

Он развернулся и ушел, а Анна осталась стоять над кроваткой сына, сжимая деревянные перила так, что суставы пальцев побелели. Она не могла позволить этому произойти. Это была катастрофа. Ей срочно нужен был железный, непробиваемый предлог. Внезапная болезнь? Но он бы вызвал своего, «проверенного» врача. Срочный вызов от важного заказчика? Он бы проверил звонок. Он проверял все. Его паранойя, ставшая профессией, была ее главным тюремщиком.

В ту ночь она почти не сомкнула глаз. Ее мучили кошмары, в которых она бежала от него по бесконечному, темному лабиринту с колоннами, как в их подъезде, а его голос, то ласковый, то ледяной, эхом разносился по коридорам: «Я люблю тебя, Анна. Ты никуда не денешься. Ты моя». Она просыпалась в холодном поту, сердце колотилось, как птица в клетке.

---

На следующее утро Максим ушел на работу раньше обычного, сославшись на срочное совещание. Егорку отвезли в садик. Анна пыталась заставить себя работать, сесть за планшет, но мысли путались, превращаясь в хаотичный вихрь страха и ярости. Она сидела перед холодным экраном, и четкие линии интерьера, которые она вырисовывала, расплывались в мутные, угрожающие пятна. Отчаяние, старое и знакомое, снова накатывало на нее, грозя вылиться в новый, неконтролируемый приступ дара — прорыв в такое будущее, из которого она не сможет вернуться. Она не могла этого допустить. Она должна была сохранять кристальную ясность ума. Быть сильнее.