Пробуждение Оракула

Глава 11. План «Буря»

Час. Всего один час. Шестьдесят минут, которые отделяли ее от края пропасти, от точки невозврата. Это слово — «невозврат» — отдавалось в сознании Анны металлическим, зловещим звоном. Она металась по спальне, ее движения были резкими, отрывистыми, лишенными всякой грации. Она сгребла в большую спортивную сумку паспорта, свое и Егоркино свидетельство о рождении, свою старую, добрую заначку — несколько тысяч долларов и евро, аккуратно перевязанных резинками, которые она по старой, до-максимовской привычке независимой женщины хранила на самый черный день. Что ж, этот день настал, и он был чернее сажи.

Она слышала, как Максим перемещается по гостиной. Его шаги были не нервными, как у нее, а тяжелыми, мерными, как шаги часового на посту. Он не пытался войти, не стучал, не умолял открыть. Он просто ждал. Но чего? Пока она выйдет с повинной головой и сдастся? Пока приедет подкрепление, чтобы взять ее тепленькой, прямо здесь, в ее же доме?

Мысли неслись вихрем, сталкиваясь и разбиваясь друг о друга. План «Буря». Всего два слова, которые Светлана сбросила в сообщении. «Будь готова». Что это значило на практике? Они заедут за ней. На какой машине? Как они будут прорываться через плотное кольцо наблюдения, которое, она была уверена, уже сомкнулось вокруг их дома? Максим, даже если он сейчас и испытывал какие-то угрызения, не позволит ей просто так уйти. Он силен, решителен, он — идеальный продукт системы, агент «Вулкан». А она... она была всего лишь «объектом». Оракулом, который только-только начинал учиться управлять своим даром, как капризным и опасным диким зверем.

Отчаяние, холодное и липкое, снова попыталось поднять голову, сжать ей горло. Но она с силой, почти физически, отбросила его. Нет. Она не одна. Это была ее новая главная мантра. У нее есть сестры. Елена с ее яростной кистью. Светлана с ее всевидящими нитями. Алиса с ее стальными нервами и связями. И у нее есть ее собственная, выстраданная, кристаллизовавшаяся ярость. А ярость, как она недавно поняла, — это тоже сила. Сила, которая может сжечь страх дотла.

Она подошла к двери, прислушалась, затаив дыхание. Шаги в гостиной стихли. Воцаренная тишина показалась ей еще более зловещей. Где он? У телефона? Вызывает своего подчиненного Виктора? Или, что страшнее, самого Орлова?

Она осторожно, беззвучно приоткрыла дверь. Гостиная была пуста. Яркий, холодный свет зимнего дня лился из окна, освещая привычный, уютный интерьер, который теперь казался ей чужой, тщательно обставленной декорацией. Кухня тоже была пуста. Сердце у нее упало куда-то в ботинки. Кабинет. Дверь в его святая святых была приоткрыта, и оттуда лилась узкая полоска света. Она, как тень, подкралась и заглянула в щель.

Максим сидел за своим строгим, минималистичным столом. Он не говорил по телефону. Он не лихорадочно уничтожал документы. Он просто сидел, откинувшись на спинку кресла, и уставился в одну точку на стене, сжимая в одной руке свой служебный, защищенный телефон. Его лицо было серым, осунувшимся, на нем лежала печать такой глубокой усталости и внутренней борьбы, что она отшатнулась. Он выглядел... сломленным. Таким она его никогда не видела. Даже в его самых тяжелых, преследовавших его по ночам кошмарах, он всегда оставался собранным, сильным.

Он медленно поднял голову, и его взгляд, темный и бездонный, упал прямо на дверь, на ее испуганное лицо в щели. Он видел ее. Но не двинулся с места. Не изменил позы.

— Ты собираешься бежать? — спросил он тихо. Его голос был безжизненным, плоским, как выцветшая фотография.

— У меня нет выбора, — ответила она, не выходя из-за двери, ее пальцы впились в косяк. — Ты сам его отнял.

— Выбор есть всегда, Анна, — он горько, беззвучно усмехнулся. — Я, например, выбрал тебя. Еще тогда, в том сугробе, когда ты чуть не замерзла. И каждый день после этого я делал этот выбор снова и снова. Да, сначала это было заданием. Частью легенды. Но очень скоро... черт возьми, так скоро, что я сам испугался... это перестало им быть. Я любил тебя, Анна. Настоящей, невыдуманной любовью. Я люблю тебя до сих пор. И нашего сына. Егора. Он мой сын, не смотря ни на что.

— Ты лжешь, — прошептала она, но в ее голосе уже не было прежней, слепой уверенности. Он говорил так, как будто это была его последняя, предсмертная исповедь, в которой уже нет места фальши. — Ты только что признался, что все это была ложь.

— Я лгал тебе все это время. Но ложь была не в моих чувствах. Ложь была в их причине. Я должен был притворяться, что люблю тебя по заданию, чтобы скрыть, что люблю тебя по-настоящему. — Он провел рукой по лицу. — Орлов... он не шутит, Анна. Он как скульптор, который лепит людей из глины, а тех, кто не поддается, ломает. Если бы он хоть на секунду заподозрил, что ты для меня больше, чем объект, что мои чувства — не инструмент контроля, а моя ахиллесова пята... он бы без колебаний убрал меня и поставил на мое место кого-то другого. Кого-то вроде Виктора. Холодного, безэмоционального, идеального солдата. Кто выполнит любой, самый ужасный приказ без тени сомнения. Даже если этот приказ будет касаться тебя. Или Егора.

Он встал и медленно, будто неся на плечах невидимый груз, пошел к ней. Она инстинктивно отступила в спальню, но он не вошел, остановившись в дверном проеме, заслонив собой весь свет из гостиной. Он был таким большим, таким физически подавляющим. Но в его глазах сейчас не было и тени угрозы. Только бесконечная, копящаяся годами усталость и боль.

— Я знаю, что ты связалась с Преображенской и Ильиной, — сказал он, и его голос снова обрел некую твердость. — Я знаю про твои тренировки в оранжерее. Я знаю про «Лавку Судьбы» и про то, что Алиса Петрова обеспечивает вам прикрытие. Я знаю все, Анна. И я все это время... прикрывал тебя.

Она смотрела на него, широко раскрыв глаза, не веря своим ушам. Это была не просто новая информация. Это был переворот всей ее картины мира.—Что? — выдохнула она.

— Я стирал из отчетов самые опасные пассажи. Я направлял наружное наблюдение по ложному следу, когда ты уходила на встречи с ними. Я анонимно, через подставные аккаунты, предупреждал Елену о внезапных проверках ее студии. — Он говорил спокойно, констатируя факты. — Потому что я давно понял: твой дар... он не для того, чтобы его запирали в клетке и заставляли плясать под чужую дудку. Он — часть тебя. Твоя душа, твое естество. И если они попытаются его вырвать, сломать, подчинить... они убьют в тебя все живое. А я... я не могу этого допустить. Я не смогу жить с этим.