Прочь рогатый! Вход демонам запрещён

1

Мои каблучки выбивали по каменным плитам коридора такую чечётку, что древние горгульи на карнизах начали приплясывать. Я неслась, прижимая к груди бесценный трофей — парадную палочку ректора, ту самую, что переливалась багровыми искрами и была тёплой на ощупь, будто живая. Где-то позади грохотал настоящий ураган из преподавательского состава: демонический рык смешивался с отборной бранью на трёх языках, а каменные стены жалобно вибрировали, роняя вековую пыль на мои плечи.

— Стой, мерзавка! — ректор выкрикивал такое, от чего даже бывалые некроманты краснели и прятали глаза. — Я из тебя сейчас такого богарта сделаю — в Лес Проклятых не пропустят, скажут: слишком страшная!

Я ловко перескочила через ожившую горгулью, что выползла на середину коридора в надежде поживиться моими кружевными панталонами, и, не сбавляя темпа, обернулась через плечо:

— Архимагистр, побойтесь Тьмы — вы же интеллигентный демон! Четыре тысячи лет стажа, три высших образования, диссертация по демонической семантике, а выражаетесь как портовый бес!

— Я тебе сейчас покажу диссертацию! — взревел ректор, и из его ноздрей вырвались уже не струйки, а целые клубы серного дыма, окутавшие коридор удушливым маревом. — Лично на практике продемонстрирую! Глава тринадцатая, параграф шестой: «Методы воспитания несносных студенток путём обращения в пресмыкающихся»!

Его когти щёлкали по камню в опасной близости, а мантия развевалась так яростно, что встречные сквозняки в ужасе разбегались по углам. От его ауры свечи в канделябрах не гасли, а наоборот — вспыхивали с утроенной силой и истерично трещали, словно молили о пощаде. Я заложила особенно лихой вираж у поворота в восточное крыло, проскользив по отполированному до зеркального блеска полу на каблуках, как заправская фигуристка. Парадная палочка в моих руках довольно пульсировала, словно мурлыкающий котёнок, и даже подмигивала рубиновым навершием пробегающим мимо портретам.

— А знаете, Архимагистр... — крикнула я, уворачиваясь от очередной молнии, которая угодила прямо в доспехи у стены (те обиженно заскрипели и показали нам неприличный средневековый жест). — Ваша палочка, кажется, ко мне прониклась! Смотрите, она мне подмигивает! Может, это судьба?

— Судьба твоя — пойти на корм моему коту! — проревел ректор. — И то в качестве лёгкой закуски, потому что на полноценный ужин ты, хулиганка, не тянешь — одно расстройство желудка!

С этими словами он щёлкнул пальцами, и коридор впереди меня начал стремительно сужаться. Камни поползли навстречу друг другу, словно хищная пасть, готовая проглотить наглую студентку вместе с трофеем.

— О, а это что-то новенькое! — восхитилась я, не сбавляя скорости. — А говорили, вы пространственную магию завалили!

— Клевета! — взревел демон так, что с потолка посыпалась штукатурка. — У меня твёрдая четвёрка! И то только потому, что экзаменатор был предвзят!

Я поднырнула под смыкающийся свод в последний момент, чувствуя, как каменные зубы клацнули буквально в миллиметре от моего хвостика — того самого, кокетливого, с бантиком от лучшей модистки столицы. Подарок подруг. Бантик, увы, остался в каменной пасти, и коридор довольно захрустел кружевами.

— Мой бантик! — трагически воскликнула я, но тут же махнула рукой. — Ладно, спишем на издержки студенческой жизни!

— Стой, дрянь такая! Шкуру спущу, на бубен натяну, лично на нём камлать буду!

— Архимагистр, ну вы же демон... — пропыхтела я на бегу, ловко перепрыгивая через зазевавшегося полтергейста. — Вам по статусу положено души требовать, а вы всё про шкуру, шкуру... Где поэзия?

— Я тебе сейчас такую поэзию устрою — в рифму выть будешь!

Надо же, как быстро он бегает для своих-то четырёх тысяч лет — мелькнула мысль, пока я закладывала вираж у кабинета некромантии. Оттуда как раз выходил профессор Морг с учебным скелетом под мышкой.

Профессор Морг был человеком — по крайней мере, так значилось в его личном деле, хотя студенты поговаривали, что он сам давно уже не уверен в собственной видовой принадлежности. Некроманты вообще имеют свойство с годами размывать границу между живым и мёртвым, а Морг возглавлял кафедру некромантии последние лет сорок, и это не могло не наложить отпечаток. Внешне он напоминал не столько человека, сколько чертёж, с которого этого человека когда-то рисовали, да так и бросили на полпути, потому что художника отвлекли.

Ростом он был высок, но годы и привычка сутулиться над анатомическими столами согнули его вопросительным знаком. Плечи, когда-то, вероятно, широкие, теперь напоминали вешалку для мантии — той самой, знаменитой на весь факультет мантии цвета раздавленной ежевики, расшитой серебряными рунами, которые, по слухам, он менял в зависимости от темы лекции. Сегодня на ней значилось что-то вроде «Всё тлен», хотя руна на левом рукаве подозрительно смахивала на «Обед в шесть».

Лицо профессора было из тех, которые студенты описывают как «благородную руину». Кожа — пергаментная, с желтоватым оттенком старой кости, туго обтягивала выступающие скулы и острый, как лезвие канцелярского ножа, подбородок. Глаза, глубоко запавшие в орбиты, горели тем особенным, слегка лихорадочным блеском, какой бывает либо у гениев, либо у тех, кто слишком много времени проводит в обществе покойников. Профессор Морг был и тем, и другим. Цвет глаз определить было трудно — они казались то серыми, то зеленоватыми, то вовсе белёсыми, как у варёной рыбы, в зависимости от освещения и, подозреваю, от того, сколько часов он провёл в морге. Под глазами залегли тени такой глубины, что в них, казалось, можно прятать мелкие артефакты. Студенты с факультета тёмной магии шутили, что профессор Морг не нуждается в гриме на Хэллоуин, и это была чистая правда.

Одевался Морг с тем особым, чудаковатым щегольством, которое свойственно профессорам, давно махнувшим рукой на мнение окружающих. Поверх мантии он обычно носил шейный платок — всегда чёрный, всегда безупречно завязанный сложным узлом, в котором энтузиасты от истории моды опознавали погребальный ритуал какого-то древнего народа. На мизинце правой руки посверкивал перстень с ониксом — говорят, подарок одного из бывших студентов, который после выпуска стал придворным некромантом и не забыл учителя. Профессор никогда не снимал этот перстень, даже во время вскрытий, и оникс от долгого контакта с магией смерти приобрёл странное свойство: в полной темноте он светился тусклым фиолетовым светом, и, если приглядеться, в глубине камня можно было заметить движение — словно там плавали тени.