Прочти, когда опять научишься читать (часть 1)

Введение

Туннель. Тысяча пятьсот дней в туннеле. Или тысяча шестьсот… семьсот… Больше или меньше? Когда же начался беспроглядный туннель? Кажется, что наверняка в нём же скрывается (где-то лишь «без претензий», и верно, рукой подать) знаковый ответ на внешне незамысловатый вопрос. Но положительно всё к лучшему зато, уж так и быть оттоль, историей любви! Благо всему и всем тут, на счастье, не разойтись, не разминуться друг с другом, имея один курс жизни!

Туннель. Время от времени, смелая надежда его попутной одиссеи по обиванию порогов нашпигованно-чипованной чопорности, на предмет перерождения последней в пользу жизненных расцветов всех общностей, не иначе как «сами с усами» – культуры и наведения богатейших вездесущих интеграций культурного плюрализма современных неприкосновенных наций: уж вовсю всецело развитого единственно так самосознания; до основания богоизбранных честь честью отлично жить полнотой собственного менталитета; сообща преуспевающих глобально о разный свой родимый край; безотносительно к размерам, равновеликих меж друг друга; насилию и диктату неподвластных (замест «алес капут»-поражения, де захлестнувшей не то немилостью, фатально себе во вред поруганного ей горе-народа, либо цивилизации) – и впрямь активная надежда прозорливой одиссеи, а не токмо вера тогда, заправски орудуя безудержной инициативой, переживала и оставляла позади умопомрачительную пустоту поветрий коридоров отчуждения невероятных возможностей. Где их, не ведая с азов «что к чему», когда так, хранят и, порядком каким, не используют. И скрепя сердце не используют, пока в безволии или невольно на почтенном расстоянии от себя, а-ля как следует, по умолчанию и машинально хранят. Хотя использовать обязательно…

Ведь «использовать» – значит жить! «Минуя пуще всех печалей» и барской любви изолированно хранить – хоронить, взятки гладки в неконтролируемой, хронической, системной неспособности, наоборот, по доброте душевной повсеместно использовать. Словом и делом по-человечески за счёт упразднения мелочной официальщины: сулить, обещаниями дразнить, кому-кому только одному (иносказательно обломится на вдруг) чинно распределять, но по-любому из пустого в порожнее рефлекторно от использования ограждать. Однако никак же ж не предназначенное: по-бухгалтерски, формальными строчками инвентаризировать да типизированными их скопами коллекционировать-резервировать и дефицит к дефициту серийных штатных загашников – почём фунт лиха в угаре «куча-мала» мусолить искусственное, коронное содержимое… В итоге при пиковом интересе, опять же привет родителям на круг уступки «иного не дано», куда ни кинь, заведомо неприменительное, предельно исключительным.

Но, словно судорожно пугающимися вторгающегося света раскрытия каких таких укромных залежей, призрачные зоны концентрации ничейных возможностей, высочайшего пожалования, одно и то же пропадают за, напрямик к ним, навскидку как из-под земли околоисторическим шурум-бурум уплотняющейся – шасть наобум, и сбоку бантик последних дум про ни бум-бум, в натуре спохватью «Стой, кто идёт?» канцелярщины о семью печатей – тягучей темнотой. Мимолётной зазеркальной стороной отличительно по ходу изумляя лишь очертаниями старорежимных новоделов избитого и зашедшего слишком далеко поразительно-бесцельного стечения бытия, в пролёте тлеющего миражами туннеля, – Чур меня!

Следственно, до времени развеивания вкупе любой, за чистую монету испытанной на своей шкуре, уполномоченно расхожей (не нами сказано, бумага всё стерпит, контора пишет) надуманной иллюзии, как вот хоть осовремененного крепостного права: найма, вынужденного «продаваться» человека, и по пускающим прахом великолепие людей, когда и неочевидным распространением рутины, наложенным правилам подчинения, и в версии оболванивания; «покупки» человека с неизбежным притеснением профессиональных созидательных свобод, а не ответственно ищущей себя самореализации всеобъемлющих достижений; склонения человека к принятию им, против дела воплощения себя через его знаменательный успех, власти денег над собой, аннулирующей возможности и прозябающей традициями дозволения (или нет) существовать на земле, где до сих пор «не должно сметь своё суждение иметь», – пробираться вперёд и светить! – это, выходит, и абсолютное всё, чем наполнена жизнь, только держись, оказии туннеля.

Испускать свет в туннеле на глухие стены… Безучастно поглощаемого коммуникациями туннеля, и, по аналогии, будто тонущего в кромешной тьме, остального, чудом теплящегося – всяческого неотъемлемого и непременного света, уже хватило бы, чтобы проявить общим делом его, самое оно, многое значимое и значительное. И даже «Миру – мир» безусловно доступной жизни! Но лишь туннелю приходится отдавать неуёмную мощь энергии света. Благопристойный, да больно изнурительный промысел.

А если всё же не пытаться далее буравить или выхватывать ярким направленным светом, в своём роде отдушину (впрочем, добро бы и чёрный ход) на волю образных просторов неспёртого воздуха для тех или иных «своя рубашка ближе к телу» эксклюзивных интересов? И как ни в чём не бывало взяться править теперь до неисповедимо-своеобразного завершения туннеля? Или тем паче его благополучного, «без страха и упрёка» закономерно предрешённого исчезновения подобру-поздорову! Ведь тогда можно светить иначе. Не так, как светят фары или фонарь. Не на злобу дня ослепительно вспыхивающим сиянием, сверх всего инстинктивно побуждающим закрыться от него во мраке. Но, небось, как светильник, что освещает присутствие окрест себя тихим, спокойным светом.

Светильник не пытается извергать потоки света и не обращает их в какую-то определенную сторону. Он просто льёт в окружающее пространство свой свет. И его тем больше у светильника, чем больше света тот излучает. Кто-то может греться или купаться в этом свете, но никто не может присвоить его себе. Равно как отнять, ослабить или загасить свет. Мягкая атмосфера света светильника располагает созерцать свои эмоции, позволяя им приходить и уходить, не разбрасываясь: ни подавить их, ни выплеснуть любой ценой.