Проданная

Смерть не всегда конец

Смерть пришла не в виде света в конце тоннеля, не в виде ангела, не как тёплая рука на плече. Она пришла скрежетом тормозов, ударом, криком, который Владислава даже не успела осознать своим. Потом — пустота.

А затем — дыхание. Но не её.

Грудь тяжело вздымалась, как у простуженного подростка. Веки были налиты свинцом. С трудом приоткрыв один глаз, она увидела низкий потолок с деревянными балками и трещиной в форме молнии. Воздух был сырой, пах пылью, прелым сеном и уксусом.

Тело — не её. Слишком лёгкое, юное. Даже простыня казалась шершавой, как будто мир утратил гладкость. А внутри неё — клокотал ужас, безымянный и липкий.

— Господи… — прошептала она. Или подумала? Голос был чужим, слабым, девичьим.

Дверь распахнулась резко, с лязгом ржавых петель. В комнату ввалилась высокая женщина с тяжёлым подбородком и впалыми скулами. Её платье было тускло-серым, с застиранным фартуком. Косы стянуты верёвкой, руки грубые, с узлами на пальцах. На вид — не больше сорока пяти, но глаза были старше зимы.

— Очнулась, значит. Повезло, — фыркнула она, скрестив руки. — Герцог уже заплатил. Жалко будет, если товар испортится.

«Товар?» Владислава сглотнула. Голову будто стянуло обручем.

— Кто вы?.. — её голос дрожал, словно дыхание зимнего ветра.

— Мачеха твоя. Впрочем, это условность. А вот он — муж будущий — не условность. С утра отправляемся.

Прежде чем Владислава успела что-то сказать, в комнату вошла пожилая женщина в аккуратном переднике и тёплой шерстяной накидке. Её движения были плавными, как у того, кто годами ухаживал за больными. Серые волосы собраны в пучок, а морщинистое лицо дышало заботой.

— Тише, госпожа. Девушке покой нужен, не гнев, — сказала она спокойно, но твёрдо, и подошла к кровати. — Владиславушка, милая. Это я, няня Марта. Ты болела. Лихорадка была, и бред — ты не узнавала никого. Но теперь всё хорошо, ты вернулась ко мне. Вернулась, слышишь?

Женщина взяла её за руку. Тепло, живое. И это тепло Владислава ощущала сильнее, чем собственное тело.

— Вы… вы не моя мать? — прошептала она, с трудом сглатывая комок в горле.

— Нет, дитя. Но я была рядом с тобой с колыбели. И буду рядом дальше. Не бойся. Я поеду с тобой.

Мачеха что-то проворчала, но не возразила.

За окном кричали петухи, шумел ветер, где-то звякала сбруя — чужой мир жил своей жизнью. Владислава лежала, сжимая руку Марты, чувствуя, как прошлое — её настоящее — исчезает. Мир был новый, жёсткий, пахнущий навозом, хлебом, потом и сталью. Без магии. Без технологий.

И она — взрослая женщина в юном теле, проданная чужим мужу, которого даже не видела.

Но она выжила. А значит — будет бороться.