Проданная ночь

Глава 1

Мне двадцать один, и я до сих пор девственница.

Треснувшее зеркало в ванной показывало все без жалости. Голые колени, влажную кожу, сползшую бретель и плитку такого цвета, будто на ней умирали надежды бедных девушек. Я повернулась боком, подняла телефон выше и снова посмотрела на экран. На фото я выглядела так, будто меня можно дорого продать. Но стоило глазу соскользнуть чуть в сторону, и в кадр лезла наша убогая ванная: ржавые швы, старый смеситель, облезлая труба. Нищета всегда умела влезть в кадр без приглашения.

Я прикусила губу и сделала еще снимок. Потом еще. На одном слишком дешево выглядела ванная. На другом слишком отчаянно выглядела я. Как будто не дразню, а прошу. Я умела стоять в кадре, ловить свет и держать лицо, когда в шестнадцать тебе говорят втянуть живот, в семнадцать — убрать бедра, а в девятнадцать обещают контракт, если будешь поумнее и посговорчивее.

Я выругалась себе под нос, стерла два снимка и снова поправила платье. Тонкая ткань липла к влажной коже. Соски под ней читались слишком хорошо. Так и надо.

Нельзя плакать. Завтра я продам девственность, и лицо на фото должно стоить не только этой ночи, но и всего, что она мне откроет.

В дверь ударили так, что я вздрогнула и едва не уронила телефон в раковину.

— Лома, mierda, сколько можно торчать в ванной? Мне надо в туалет, срочно!

Я закатила глаза и быстро смахнула фото в скрытую папку. Ну конечно. Стоило мне впервые за долгое время закрыться одной, как София, которая должна была быть на смене еще часов пять, приперлась домой именно сейчас.

— Минуту! — крикнула я.

— Какую, к черту, минуту? Я сейчас обосрусь под дверью!

На фото я была не девчонкой из тесного дома с пустым холодильником. На фото я была той, ради которой мужчина с очень большими деньгами мог открыть дверь в жизнь, куда я семь лет билась и так и не вошла.

От этой мысли внизу живота неприятно стянуло. То ли от стыда, то ли от страха, то ли от того, что назад уже нельзя.

— Лома! Открывай, carajo!

Я распахнула дверь так резко, что София едва успела отскочить.

— Ты больная? — выдохнула она, схватившись за живот. Потом прищурилась, скользнула взглядом по моим волосам, голым плечам и телефону в руке. — Куда это ты так нарядилась?

Я прижала телефон к бедру.

— Не твое дело.

Она втиснулась мимо меня в ванную и хлопнула дверью, предварительно смерив меня прищуренным взглядом.

Из кухни тянуло старым кофе, из ванной сыростью, с улицы жарой. Дом был тесный, душный, бедный. Такой, где все слишком близко: чужие шаги, чужие стоны за стеной, чужие долги, чужая вонь. Я так устала жить в этом, что готова была продать хоть ночь, хоть кожу, хоть последние остатки гордости, лишь бы выбраться.

— Mierda, София, какого черта ты не на работе? — сорвалась я тонко, почти на визге.

— Опять они орут, как резаные! Идите работайте, лентяйки, у меня ребенок спит!

Соседка за стеной заорала так, что младенец тут же захлебнулся плачем. В стену несколько раз глухо ударили чем-то длинным, наверное, палкой от швабры. Из ванной донеслась отборная ругань Софии, потом шум воды и хлопок крышки. Дом жил своей обычной жизнью: кто-то орал, кто-то срал, кто-то плакал, кто-то бил в стену, как будто это могло что-то исправить.

Я пошла в комнату, сжимая телефон так сильно, что пластик впился в ладонь. В висках пульсировала боль. В комнате на всю громкость надрывался телевизор. Конечно. Эта puta врубила футбол, прежде чем закрыться в ванной. Как будто правда в нем что-то понимает.

Я уже потянулась за пультом, но на секунду задержала взгляд на экране.

Сборная Колумбии шла в атаку. Комментатор орал так, будто у него сейчас лопнут связки. Стадион ревел. Зеленое поле под прожекторами казалось почти мокрым, хотя дождя не было. Камера дернулась вслед за длинной передачей и выхватила его.

Я замерла с пультом в руке.

Он принял мяч на ходу. Двое защитников пошли на него, как собаки на мясо — бесполезно. Он ушел от первого движением бедра, продавил второго корпусом и рванул вперед.

Я не особенно следила за футболом. Но в последние месяцы, кажется, вся страна только и делала, что сходила с ума по сборной. Даже те, кому обычно было плевать, орали в барах, в такси, в очередях, спорили о составе и шансах против Бразилии так, будто от этого зависели цены на рис и аренда. Я тоже примерно знала, кто есть кто. И его знала тоже.

Тьяго Рейес.

Имя всплыло в голове сразу, вместе с обрывками чужих разговоров, заголовков, фотографий, где он смотрел в камеру так, будто собирался не улыбнуться, а ударить. На экране он был лучше, чем на фото. И хуже тоже. Живее. Опаснее.

Камера взяла его крупно перед штрафной. Он тяжело дышал, чуть приоткрыв рот. Влажные волосы прилипли ко лбу. По шее скатилась струйка пота и ушла под ворот формы. Он коротко выругался кому-то из своих, зло махнул рукой и снова сорвался с места.

Я так и стояла, глядя в экран.

Тьяго поймал мяч грудью, опустил вниз, и в этот момент камера с какого-то проклятого ракурса показала его так близко, что я увидела, как на бедре натягивается ткань шорт, как работают ноги, как напрягается низ живота под светлой формой, когда он бьет с разворота. Это длилось секунду, не больше. Но внутри у меня отозвалось сразу, ниже пупка, резко и зло, как будто тело решило поиздеваться именно сегодня.

Я стиснула зубы.

Прекрасно.

Завтра я должна ехать продавать девственность влиятельному старому ублюдку, а я стою в душной комнате, в платье, прилипшем к голому телу, и пялюсь на футболиста, как последняя дура.

На экране Тьяго не забил. Мяч прошел рядом со штангой, и весь стадион ахнул так громко, что даже соседский ребенок на секунду заткнулся. Тьяго зло вскинул голову, провел ладонью по мокрому лицу и сплюнул в траву.

— Лома, у тебя разве нет съемки сегодня?

Я вздрогнула и обернулась. Не заметила, как София уже вышла из ванной и встала в дверях, вытирая руки о шорты. Волосы у нее были кое-как собраны крабом, ресницы — огромные, как всегда, а на лице еще держался тот самый плотный тон, под которым она прятала усталость, прыщи, злость и всю свою не самую простую жизнь.