Продавец грёз

Продавец грёз

Глава 1. Запах льняного масла

В квартире на Остоженке всегда пахло дорогим кофе, кожаной мебелью и «порядком» — тем специфическим ароматом беспыльных поверхностей, который бывает только там, где жизнь строго регламентирована. Но в самом конце длинного коридора, за дверью комнаты Гоши, этот порядок капитулировал. Там пахло льняным маслом, резким скипидаром и чем-то живым, бунтующим.

Гоша стоял у подрамника. Его пальцы были испачканы в умбре жженой, а на щеке красовался мазок ультрамарина, который он даже не заметил. Он писал закат. Но не тот розово-сахарный закат, что печатают на открытках, а тяжелое, багрово-свинцовое небо, которое, казалось, вот-вот раздавит городские крыши.

— Гоша! — голос матери, Елизаветы, вонзился в тишину комнаты, как скальпель. — Ты опять заперся?

Дверь распахнулась. Мать замерла на пороге, даже не заходя внутрь, словно боялась заразиться этим творческим хаосом. Она была безупречна: серый костюм-двойка, ни одной выбившейся пряди.

— Посмотри на себя, — она брезгливо указала на его рукав. — Ты снова в этой грязи. Мы ждем гостя, а ты выглядишь как... как маляр из подворотни.

— Это не грязь, мам. Это темпера, — тихо ответил Гоша, не отрывая взгляда от холста. — Я почти закончил свет.

— Свет? — в разговор вступил отец, Александр, появившийся за плечом жены. Его голос был глубоким и уверенным, голосом человека, который привык, что его аргументы в суде являются решающими. — Свет, Георгий, это то, что мы платим по счетам ежемесячно. А то, что ты делаешь, — это макулатура.

Александр прошел в комнату, намеренно игнорируя нагромождение набросков на полу. Он остановился перед мольбертом, и Гоше на секунду показалось, что отец сейчас увидит ту экспрессию, ту боль, которую он вложил в этот багровый горизонт. Но Александр лишь поморщился.

— Юриспруденция — это архитектура общества, — веско произнес он. — Это логика, это власть, это фундамент. А художник? Кто такой художник? Человек, который ждет, пока кто-то богатый и скучающий соизволит купить его мазню, чтобы закрыть дыру на обоях? Мы договорились, Гоша. Завтра мы подаем документы на подготовительные курсы. Юридический факультет — это не обсуждается.

— Но я не хочу быть архитектором общества, — Гоша наконец повернулся. Его глаза лихорадочно блестели. — Я хочу видеть это общество. И показывать его таким, какое оно есть.

— Видеть его ты сможешь и из окна личного кабинета, — отрезала Елизавета. — Приведи себя в порядок. К нам пришел господин Скалов. Это очень... специфический специалист. Он помогает людям найти их истинный путь, когда они сами запутались.

Гоша почувствовал странный холодок, хотя в комнате было тепло. Слово «специфический» повисло в воздухе, смешиваясь с запахом краски. Он еще не знал, что через час его мир изменится навсегда, а багровый закат на холсте станет последним, что он напишет по своей воле на долгие годы.

Глава 2. Господин из теней

Когда Гоша вышел в гостиную, господин Скалов уже сидел в глубоком кожаном кресле. Он не просто сидел — он казался органичной частью интерьера, словно всегда здесь был, как антикварные напольные часы, которые тикают слишком громко.

На нем был безупречный черный костюм, а кожа лица казалась пергаментной, удивительно гладкой для его возраста. Но больше всего Гошу поразили его глаза — в них не было отражения. Окна гостиной заливал вечерний свет, но в зрачках Скалова не плясали блики.

— А вот и наш талант, — мягко произнес Скалов. Его голос обволакивал, как густой сироп. — Георгий. Или Гоша, как зовут тебя домашние?

— Георгий, — сухо ответил юноша, чувствуя, как ладони начинают потеть.

Родители суетились вокруг гостя с какой-то непривычной для них подобострастностью. Мать, обычно холодная и властная, сейчас суетливо поправляла чашки на подносе. Отец стоял у камина, приняв позу «серьезного человека», но Гоша видел, как он нервно покручивает обручальное кольцо.

— Мы очень надеемся на ваш опыт, господин Скалов, — начал Александр. — Мальчик совершенно оторван от реальности. Эти краски, эти... холсты. В его возрасте пора думать о карьере, о стабильности.

Скалов поднял ладонь, и отец мгновенно замолчал на полуслове.

— Реальность — вещь пластичная, Александр, — улыбнулся гость. — Каждый видит её по-своему. Но я здесь не для того, чтобы читать лекции. Я здесь, чтобы помочь Георгию понять ценность его... дара.

Он повернулся к Гоше. В этот момент комната словно сузилась до их двоих. Родители стали фоном, размытыми пятнами на периферии.

— Я слышал, ты любишь рисовать, — Скалов наклонился вперед. — И я слышал, что сверстники в школе над этим подтрунивают? Считают это несерьезным?

Гоша вздрогнул. Откуда он знал? Эти насмешки в коридорах, шепот за спиной, когда он шел с этюдником... это были его личные маленькие шрамы.

— Они просто не понимают, — буркнул Гоша.

— О, они прекрасно понимают, — возразил Скалов. — Они понимают, что ты выбрал тяжелый путь. Быть художником — значит быть вечно голодным. И я не о еде, Георгий. Я о признании. Ты готов к тому, что твои шедевры будут гнить в подвалах, пока ты будешь пытаться заработать на кусок хлеба? Твои родители желают тебе добра. Они хотят дать тебе фундамент. Юриспруденция — это власть над миром. А живопись... живопись — это власть над тенями.

Он замолчал, давая словам осесть, как пыли.

— Но я вижу, что ты упорен. Достойно уважения. Позволь мне взглянуть на твои работы. Говорят, в них есть что-то... необычное.

— Пойдемте, — Гоша сам не заметил, как пригласил этого человека в свое святилище, куда обычно не пускал никого.

Они прошли в комнату. Скалов медленно обходил мольберты, рассматривая наброски. Он не критиковал. Он трогал воздух кончиками пальцев рядом с холстами, словно улавливал исходящее от них тепло.

— У тебя талант, — внезапно сказал он, остановившись у того самого багрового заката. — Настоящий талант. Редкий.