Проект «керинейский»

Глава первая: Подготовка.

Холод был единственной константой, которую Доктор Алан Кейн успел усвоить за последние два месяца на борту "Гекаты". Это не было обычное ощущение, которое можно было заглушить терморегуляцией; это был въедливый, метафизический холод Южного Океана, проникающий сквозь стальную обшивку и изоляцию, оседая прямо на сетчатке глаза. Он был физически ощутим, как слизь, и постоянно сопровождался низкочастотным, голодным воем ветра, который заставлял старый металл судна стонать.

Кейн, 38-летний морской биолог, скептик по призванию и рационалист по убеждению, стоял в тесной каюте, пропахшей дизельным топливом, солью и, что более тревожно, озоном от перегретого оборудования. Стены каюты дрожали от изнуряющей работы стабилизаторов, удерживающих "Гекату" на якоре в зоне, которую он мысленно окрестил "Пустошью Ненужного Знания". Он изучал последние показания батиметрического сканера. Он был здесь ради науки, ради данных, но данные стали его палачом.

"Тридцать восемь дней. Пять аномалий. Ноль логических объяснений," – пробормотал он, протирая свои стальные, серые глаза. Его костюм, тонкий, скользящий термокостюм – прототип для глубоководной гидронавтики, – ощущался на теле как чужая, темная кожа. Официальная миссия – исследование геотермальной аномалии – была дымовой завесой. Истинная цель, о которой знала только их команда, была "Врата Нюкс" – мифическая морская пещера, ведущая в предполагаемые руины древней цивилизации. Кейн не верил в мифы. Он верил в математическую точность. Но то, что он видел на мониторах в последние дни, не поддавалось ни гидродинамике, ни геологии. Речь шла о правильных геометрических формах, о чертежах, чуждых тектоническим процессам, на глубине почти пятисот метров. Его рациональность трещала по швам. "Что бы это ни было, – размышлял он, – это вызов всем аксиомам, на которых построена современная наука. Это пересмотр." Но пересмотр, который его инстинкты кричали ему бросить и бежать.

В дверь постучали – короткий, жесткий стук, не оставляющий времени на приглашение, а лишь объявляющий о приходе. Вошла Профессор Эвелин Рис. Культуролог, инициатор проекта, она была воплощением сухого, безупречного академизма, но её большие, лихорадочно-темные глаза выдавали личную, почти религиозную одержимость.

"Алан. Вы еще не готовы к брифингу? Мы через час начинаем спуск," – её голос был низким и ровным, в нем звенела стальная пружина нетерпения. Она была одета в элегантный, хотя и функциональный, лабораторный костюм, который казался насмешкой над грязью и хаосом вокруг. Кейн указал на экран, не отрываясь от него. "Готов, Эвелин. Но вы видели последние данные?" График пульсировал. "Эти эхограммы... они не отражают твердый камень. Это нечто... пористое, как кость. И обратите внимание на этот регулярный интервал. Словно... перфорация. Если это не природный объект, то что мы туда везем?"

Рис даже не взглянула на экран. Она смотрела сквозь него, сквозь стену, в ту самую тьму. Её взгляд был сосредоточен на чем-то, что Кейн не мог увидеть, и это вызывало у него физическое отторжение.

"Мы везем свет, Алан," – ответила она, и это прозвучало, как пророчество, а не научное утверждение. – "Мы везем наши знания. Эти 'перфорации', как вы их называете, это то, что отличает артефакт от камня. Вам нужна гарантия, что это не опасно? Я не могу её дать. Но я могу гарантировать, что это открытие изменит все, заставив вас пересмотреть каждую лекцию, которую вы читали."

Она подошла ближе. Кейн впервые уловил, что её парфюм пахнет не духами, а чем-то более землистым, тяжелым, может быть, озоном, или, что хуже, – сыростью древних гробниц. Это был запах застоявшейся, погребенной истории.

"Вы слишком много говорите о 'гробницах', Эвелин. Мы говорим о километрах воды. Если там что-то и есть, это давно мертво. И если это был интеллект, он был уничтожен давлением и временем," – Кейн пытался удержаться за обломки рационализма. Рис слабо улыбнулась. Это была не ободряющая улыбка, а хищный, почти голодный оскал. "Морские существа, милый Алан, не умирают. Они просто ждут, пока их снова не побеспокоят. Брифинг через пятнадцать минут. Не опаздывайте."

Она вышла, и только после ее ухода Кейн заметил, что его ладони влажные, а сердцебиение слегка ускорилось. Это была не реакция на страх, а реакция на давление, которое Рис оказывала на его реальность. Кейн поднялся в рубку. Холод был здесь еще более пронзительным. Здесь был нервный центр "Гекаты", но сейчас помещение напоминало скорее алтарь, где наука готовилась к жертвоприношению. На каждом столе, где раньше царил порядок, теперь был хаос из кабелей, мониторов и оборудования, выглядевшего слишком хрупким для этой суровой среды. Он подошел к главному дисплею. График плотности и состава воды – обычно скучный – был хаотичен.

"Посмотри на это, Маркос," – обратился он к Капитану Маркосу, мощному, бородатому мужчине, который был самой большой скалой на этом судне. Маркос, их эксперт по безопасности, проверял свое оружие с необычной, дотошной тщательностью. "Химия воды… говорит о том, что здесь присутствует аномально высокое содержание кремния и микроэлементов, характерных для искусственного разложения. Как если бы что-то, сделанное кем-то, активно распадается внизу."

"Я не химик, Док. Я – водолаз. Я знаю, что вода на глубине ведет себя как бетон. И когда она не ведет себя как бетон, это всегда плохо," – ответил Маркос, его голос был глухим. – "Мои эхолокаторы улавливают вибрации. Не сейсмические. Регулярные."

В этот момент вошла Лиза Чен. Ей было не больше двадцати пяти, и она была гением по части акустики. Бледная, в толстом свитере, она нервно поправляла очки.

"Профессор Кейн," – быстро начала она, – "Я закончила финальную настройку нашей коммуникационной системы. Код шифрования 'Цербер' активен. Но есть... шум."

"Какой шум, Лиза?" – Рис, появившаяся в дверном проеме, выглядела раздраженной. Лиза вздрогнула. "Низкочастотный гул, Профессор. Он ритмичный. Я отфильтровала все известные нам биологические и механические источники. Это не киты, не течения, не работа двигателя. Это... это похоже на очень медленный, очень глубокий пульс."