Проект Колпак

Глава 4: Дом молчания.

Такси, пахнущее синтетическим яблоком и тревогой водителя, несло ее из двадцать первого века в двадцатый. За окном стеклянные башни «Москва-Сити», эти сталагмиты нового мира, сменились сталинским ампиром, тот, в свою очередь, уступил место безликим панельным коробкам спальных районов. Менялся не просто пейзаж — менялась плотность времени. Там, в центре, оно было сжато в пружину, здесь, на юго-западе, оно текло медленно и вязко, как прошлогодний мед.
Она вышла у типовой девятиэтажки, одной из тысяч, разбросанных по стране, как кубики, забытые великаном-ребенком. Серый, ноздреватый бетон, редкие заплатки нового утеплителя, лоскуты застекленных балконов. Дом ее детства. Он не постарел. Он просто устал.
Темный подъезд пах вечным — пылью, сыростью из подвала и тем особым, ни с чем не сравнимым ароматом вареной капусты, который, казалось, въелся в сами стены. Лифт, скрипя и охая, как старый больной, потащил ее на седьмой этаж. Дверь, обитая коричневым дерматином с ромбами из пуговиц, была такой же, как и тридцать лет назад. Марина нажала на кнопку звонка. Мелодия — два коротких, дребезжащих тона — не прозвучала. Звонок был сломан. Она постучала костяшками пальцев.
За дверью послышалось шарканье. Долгое, нерешительное. Потом щелкнул замок.
На пороге стояла Анна Петровна. Бабушка. Она не была сгорбленной или плачущей. Прямая, с аккуратно уложенными седыми волосами, в строгом темном платье. Но она была не здесь. Ее глаза, ясные, голубые, смотрели на Марину, но не видели ее. Они смотрели сквозь, в пустоту коридора за спиной внучки, или, может, в пустоту, разверзшуюся в ее собственной жизни.
— Здравствуй, бабушка, — тихо сказала Марина.
Анна Петровна не ответила. Она просто шагнула в сторону, пропуская ее внутрь.
Марина вошла, и время окончательно остановилось. Воздух квартиры был густым, настоянным на десятилетиях. Он состоял из запаха книжной пыли, старого дерева полированной мебели, лекарств и едва уловимой, призрачной ноты дедушкиного табака. Запах дома, который потерял своего хозяина.
Она сняла пальто, повесила на рогатую вешалку в прихожей. Все было на своих местах. Древний дисковый телефон на тумбочке. Гобелен с оленями. Стопка газет «Наука и жизнь». Ничто не изменилось. Только из этого дома исчез главный элемент, и теперь все эти предметы казались сиротами.
Марина прошла в гостиную. Анна Петровна уже сидела в своем кресле, том самом, с продавленным сиденьем и истертыми подлокотниками. Она не вязала, не читала. Она просто сидела, положив руки на колени, и смотрела на потухший экран телевизора «Рубин».
— Ба, тебе что-нибудь нужно? Воды? Корвалол? — Марина чувствовала себя нелепой. Ее привычка решать проблемы, действовать, находить выход здесь была бесполезна. Какую юридическую консультацию можно оказать горю?
Анна Петровна медленно повернула голову. Ее взгляд сфокусировался на внучке. На мгновение в нем промелькнуло что-то живое, осмысленное.
— Чайник вскипяти, — сказала она ровно, без интонаций. — Скоро Витя приедет. Отец твой.
Это было единственное упоминание о сыне. Не «твой отец», а «Витя». Как будто она говорила о мальчике, который вот-вот вернется из школы.
Марина пошла на кухню. Маленькая, шестиметровая, она была сердцем этого дома. Здесь спорили, мирились, пили чай, слушали по ночам «Голос Америки». Марина открыла кран. Налила воду в старый эмалированный чайник со сколом на носике. Зажгла конфорку. Пламя с тихим шелестом обняло его дно.
Она огляделась. На стене — календарь за прошлый год. На подоконнике — горшок с алоэ. В хлебнице — половина батона «Нарезной». Мирная, застывшая картина жизни, в которую грубо, без стука, ворвалась смерть.
Она вернулась в комнату. Анна Петровна не сменила позы. Она была похожа на античную статую, изваяние скорби. Марина присела на краешек дивана, боясь нарушить эту оглушительную тишину своим движением. Она не знала, что говорить. Все слова соболезнования, которые крутились в голове, казались фальшивыми, заимствованными из плохих фильмов.
— Он не мучился, — вдруг сказала Анна Петровна, все так же глядя в черный экран. — Лег спать. А утром… я его позвала, а он не ответил.
Она говорила это так, как будто рассказывала о погоде. Сухо, констатируя факт. И в этом отсутствии эмоций было больше трагедии, чем в самых громких рыданиях.
— Я сейчас все организую, — сказала Марина, ухватившись за единственное, что она умела, — за дело. — Я позвоню в агентство, они всем займутся. Тебе не нужно ни о чем беспокоиться.
Анна Петровна не ответила. Она снова погрузилась в себя, в свой мир, куда не было доступа ни внучке-юристу, ни похоронным агентам, ни самой смерти.