Проект Колпак

Глава 12: Разбор архива. Начало.

Бездействие было ядом, который медленно отравлял воздух в квартире. Марина чувствовала это физически. Оно делало тишину тяжелой, а стены — узкими. Ее натура, заточенная под действие, под решение задач, не выносила этой пассивной, выжидательной скорби. Нужно было что-то делать. Что-то конкретное, материальное. Что-то, что можно было бы начать и, что еще важнее, закончить.
На четвертый день она приняла решение.
— Нам нужно разобрать книги, — объявила она за завтраком.
Виктор, размешивавший ложкой растворимый кофе в чашке, поднял на нее глаза. Во взгляде его читалась насмешка.
— Это ты называешь «что-то делать»? Перекладывать тонны макулатуры с одной полки на другую? Проще напалмом.
Анна Петровна, сидевшая прямо, как на партсобрании, не отреагировала. Но ее пальцы, лежавшие на скатерти, чуть заметно сжались.
— Это не просто макулатура, — спокойно парировала Марина, глядя на отца. — Это архив. Документация. Мы не можем принимать никаких решений по квартире, пока не поймем, что здесь находится. Есть ли тут что-то ценное.
Слово «ценное» было наживкой, брошенной специально для отца. Он всегда презирал материальную сторону жизни, но в глубине души, как и многие советские интеллигенты, верил в чудо — в то, что где-то среди хлама может обнаружиться первое издание Маяковского с автографом или письмо Булгакова.
Виктор фыркнул, но наживку проглотил.
— Ценное? Кроме полного собрания сочинений Ленина и справочника по сопромату за пятьдесят третий год, ты тут ничего не найдешь. Но если тебе так хочется поиграть в архивариуса — валяй. Все лучше, чем смотреть в потолок.
Теперь все зависело от Анны Петровны. Марина повернулась к ней.
— Бабушка. Мы не будем ничего выбрасывать. Обещаю. Просто разберем. Поставим на место. Создадим каталог. Чтобы был порядок.
Она намеренно использовала слово «порядок». Порядок был божеством в пантеоне ее деда, и Анна Петровна была верховной жрицей этого культа.
Бабушка долго молчала, глядя куда-то в стену. Потом медленно кивнула.
— Хорошо, — сказала она. — Только я буду с вами.
Это была не просьба. Это было условие.
Так началась Великая Инвентаризация.
Книжные шкафы в гостиной занимали всю стену, от пола до потолка. Это был не просто предмет мебели. Это была стена. Стена, построенная из знаний, убеждений и заблуждений одного человека. Она отделяла их маленькую квартиру от остального, хаотичного и непонятного мира.
Они работали молча. Марина, вооружившись тряпкой и блокнотом, командовала процессом. Она доставала книги с верхних полок, протирала их от вековой пыли и делила на стопки. Техническая литература. Художественная. История. Философия.
Каждая книга была снарядом из прошлого. Сладковатый, пыльный запах тлена и мудрости щекотал ноздри. Страницы, пожелтевшие, хрупкие, рассыпались на сгибах.
Виктор работал с плохо скрываемым отвращением. Он брал книги двумя пальцами, брезгливо, как будто они были заразными.
— «Теория упругости и пластичности». Господи, я сдавал этот экзамен четыре раза. Он меня чуть не убил этим, — бормотал он, швыряя тяжелый том в стопку «Техническая».
— «Основы марксистско-ленинской эстетики». Это в печку. Сразу.
— Не трогай, — раздавался тихий, но властный голос Анны Петровны. Она сидела в кресле, как наблюдатель от ОБСЕ, и следила за каждым их движением. Виктор со злой ухмылкой перекладывал книгу в общую стопку.
Марина работала методично. Но ее интересовали не столько книги, сколько то, что было между страниц. Забытые закладки — трамвайный билет, засушенный кленовый лист, вырезка из газеты. Пометки на полях, сделанные аккуратным, бисерным почерком деда. В томе Гегеля на полях было написано: «Чушь собачья». Напротив какой-то сложной формулы в справочнике по баллистике — «Проверить!». Это были следы его мыслей, его сомнений, его диалога с миром. Он оживал в этих коротких фразах. Он переставал быть бронзовым монументом и становился человеком.
К обеду они разобрали только две верхние полки. Гора книг на полу росла. Квартира превратилась в филиал Ленинской библиотеки после наводнения.
После обеда они добрались до нижних полок. Там стояли самые тяжелые, самые редко используемые книги. Большие атласы мира. Подшивки старых журналов. И альбомы. Большие, тяжелые альбомы по искусству — «Дрезденская галерея», «Сокровища Эрмитажа», «Рембрандт».
Именно там, за толстым томом «История Византии», Марина и наткнулась на него.
Это был не альбом по искусству. Он был другим. Тяжелый, в бордовой, выцветшей бархатной обложке без всяких надписей. Он был глубоко задвинут в самый угол полки, спрятан от посторонних глаз.
Марина вытащила его. Альбом был тяжелым, как надгробная плита. Она сдула с него пыль. Бархат под пальцами был холодным и ветхим. Она почувствовала иррациональное волнение, как ребенок, нашедший пиратскую карту.
— Что это? — спросил Виктор, заметив ее находку.
— Не знаю. Какой-то альбом.