Проект Колпак

Глава 21: Звонок Ольги.

Берлин шумел за окном, жил своей обычной, пестрой, многоголосой жизнью. Но для Ольги этот шум стал фоном, далеким и неразборчивым, как помехи в старом радиоприемнике. Звук отступил, уступив место тишине. Той самой, которую она пыталась препарировать, изучить и превратить в искусство. Теперь эта тишина жила внутри нее.
Прошло три дня с тех пор, как она получила сообщение от матери. Три дня она ходила кругами по своей студии, похожей на склад забытых историй. Она трогала свои экспонаты — старые фотоаппараты «Смена», диапроекторы, транзисторы. Раньше они были для нее просто объектами, холодным материалом для концептуального анализа. Теперь они смотрели на нее с немым укором. В каждом из них была заключена чья-то жизнь, чьи-то воспоминания, чья-то боль. И она, которая считала себя хирургом, препарирующим мифы, вдруг почувствовала себя вандалом, расхитителем гробниц.
Образ деда, который она старательно хранила в самом дальнем и пыльном углу своей памяти, — образ сурового, молчаливого истукана, — начал расплываться. Его место настойчиво пытался занять другой образ, непрошенный, почти неприличный в своей сентиментальности. Рука, протянутая из-под стола, и белый кубик сахара на ладони. Этот жест, лишенный слов, теперь казался ей самым важным, что она знала о нем.
Она должна была позвонить. Не для них. Для себя. Ей нужно было услышать голос, установить контакт, убедиться, что тот мир все еще существует. Или, наоборот, убедиться, что он окончательно исчез и можно больше не оглядываться.
Она нашла в записной книжке номер. Стационарный. Десять цифр, которые были порталом в другую вселенную. Она набрала его, чувствуя, как холодеют пальцы. Длинные, тягучие, почти советские гудки. Ей казалось, что она слышит, как электрический импульс летит через Польшу, через Беларусь, пронзая пространство и время.
— Алло, — голос матери на том конце провода был ровным, немного усталым. Голос человека, который давно ничему не удивляется.
— Мама? Это Оля.
Наступила пауза. Не неловкая, а просто пустая. Пауза, в которой не было ни радости, ни удивления.
— Здравствуй, — наконец сказала Анна Петровна.
— Мама, я… Я соболезную, — слово «соболезную» вышло чужим, заимствованным, как будто она произносила его с сильным иностранным акцентом.
— Спасибо, — так же ровно ответила Анна Петровна. — Мы его похоронили. Вчера.
«Мы». Это короткое слово мгновенно очертило границу. Есть «мы» — те, кто был там. И есть ты, которая здесь.
— Как ты? — спросила Ольга, понимая всю бессмысленность этого вопроса. Как может быть человек, у которого только что умер муж, с которым он прожил полвека?
— Нормально, — ответила Анна Петровна. — Дел много. Разбираем вещи. Витя приехал. Марина здесь.
Она перечисляла факты. Составляла протокол. Ни одной эмоции, ни одной личной ноты. Это был тот самый язык, от которого Ольга сбежала, — язык недомолвок, язык молчания, который был красноречивее любых слов. Она читала между строк. Витя приехал — значит, все сложно. Марина здесь — значит, кто-то взял на себя организацию. Разбираем вещи — значит, начался самый тяжелый этап.
— Я… я не смогла приехать, — начала оправдываться Ольга. — У меня выставка скоро. Очень много работы. Контракт.
— Я понимаю, — сказала Анна Петровна. И Ольга знала, что она не понимает. И не осуждает. Она просто принимает это как данность. Как плохую погоду. Как то, что поезда иногда опаздывают. Дочь, которая живет в другой стране и не приезжает на похороны деда, — это просто еще один факт в ее картине мира.
Ольге отчаянно захотелось прорваться сквозь эту ватную стену. Спросить что-то настоящее. «Мама, каким он был на самом деле?», «Ты его любила?», «Почему он никогда со мной не разговаривал?», «Что это был за сахар, который он мне дал?».
Но она не могла. Эти вопросы застряли в горле. Задать их — означало бы признать свое право на них. А она сама себя этого права лишила десять лет назад, выбрав свободу.
— Ты когда-нибудь приедешь? — спросила вдруг Анна Петровна. В ее голосе не было ни надежды, ни упрека. Это был вопрос, заданный из вежливости. Как спрашивают у дальнего родственника на свадьбе: «Ну, как вы там?».
— Не знаю, мама. Наверное, летом. Если получится, — солгала Ольга. Она знала, что не приедет.
— Ну, хорошо, — сказала Анна Петровна. — Ты работай. Не отвлекайся.
Это было разрешение. И прощение. И вежливое выставление за дверь. «У тебя своя жизнь, у нас своя. Не мешай нам хоронить наших мертвецов».
— Мама, подожди! — почти крикнула Ольга, испугавшись, что та сейчас повесит трубку.
— Да?
— Береги себя, — это было все, что она смогла выдавить.
— И ты, — ответила Анна Петровна. И повесила трубку.
Ольга еще несколько секунд держала свой смартфон у уха, слушая короткие гудки. Отбой. Конец связи.
Она опустилась на стул посреди своей мастерской. Стало только хуже. Этот холодный, вежливый, полный недомолвок разговор был страшнее, чем скандал. Он показал ей, что пропасть между ней и ее семьей стала слишком широкой. Ее уже не перепрыгнуть.
Она подняла голову и посмотрела на свою будущую инсталляцию. На дюжину старых радиоприемников, которые должны были транслировать тишину.
«Полифония молчания».