Проект Колпак

Глава 36: Штаб.

Кабинет перестал быть мавзолеем. За два дня он превратился в штаб-квартиру. В оперативный центр по расследованию одного-единственного дела, длиной в полвека. Воздух в нем изменился. Вместо запаха тлена и забвения теперь пахло свежесваренным кофе, озоном от работающего ноутбука и едва уловимым напряжением, какое бывает в комнате, где люди заняты общей, важной работой.
Роли распределились сами собой, без слов и приказов.
Сомов был режиссером и главным научным консультантом. Он сидел за столом деда, но не в его кресле, а на простом стуле, и раскладывал перед собой артефакты — дневники, письма, протоколы — как режиссер раскладывает раскадровку будущего фильма. Он задавал направление, формулировал вопросы, намечал следующие шаги.
Марина стала начальником штаба. Она была связующим звеном между всеми. Она координировала, систематизировала, следила за соблюдением «договора». Ее ноутбук был центром этой маленькой вселенной, в нем создавались файлы, таблицы, хронологии. Она переводила хаос воспоминаний и эмоций в стройную структуру папок и документов.
Виктор был главным свидетелем и, одновременно, главной жертвой. Он больше не бунтовал. Он сидел в углу, в старом кресле, и просто слушал. Иногда он вставлял короткую, горькую реплику, которая, как вспышка магния, освещала темные углы их прошлого. Он был их детектором лжи и их барометром боли.
Егор, самый неожиданный член команды, стал их «начальником разведки». Его поселили в старой комнате Виктора, и он перенес туда свой мир — мощный компьютер, который теперь был поставлен на службу не галактическим войнам, а исторической правде. Он был их выходом в большой мир, их поисковой системой, их хакером, способным взломать не сервера, а забвение.
Анна Петровна была их оракулом. Она редко заходила в кабинет, но все знали, что она за стеной, и ее молчаливое присутствие было камертоном, по которому они настраивали свою работу. Иногда Сомов или Марина заходили к ней в комнату, чтобы задать один-единственный, короткий вопрос, и ее такой же короткий, обжигающий правдой ответ мог изменить все направление их поисков.
— Итак, — сказал Сомов, отрываясь от бумаг. — Нам нужно систематизировать действующих лиц. Создать картотеку.
Он взял лист бумаги и начал писать.
— Генерал Гусев. Упоминается в дневнике. Говорил о «превентивном ударе» с аппетитом.
— Полковник Прохоров. Упоминается там же. «Глаза, как пуговицы от шинели».
— Вера Степанова. Ленинград. Адресат писем Анны Петровны. Подруга юности.
— Игорь Печерский. Новосибирск. Тоже адресат.
Он посмотрел на Егора, который сидел за своим ноутбуком в углу и что-то быстро печатал.
— Егор. Это ваш квест. Найти этих людей. Или их следы. Детей, внуков. Социальные сети, форумы, базы данных. Все, что сможете.
Егор кивнул, не отрывая взгляда от экрана. Его пальцы забегали по клавиатуре с удвоенной скоростью. Для него это была понятная, четко сформулированная задача. Найти четырех NPC, которые могут дать ключ к следующему уровню.
— А мы пока вернемся к этому, — Сомов повернулся к Виктору. — Вы сказали, что после того случая с письмом отец стал другим. Как именно? Что изменилось в его поведении, в привычках?
Виктор долго молчал. Он смотрел в окно, на голые ветки деревьев.
— Все, — наконец сказал он. — Он перестал улыбаться. Совсем. Перестал слушать музыку. Его приемник просто стоял в углу, накрытый салфеткой. Он перестал разговаривать. Не в смысле, что замолчал. А перестал говорить о чем-то, кроме работы, учебы, бытовых дел. Как будто внутри у него выключили рубильник. Он стал функцией. Идеальной, безотказной функцией.
Сомов слушал и быстро, почти не глядя, писал в своем блокноте.
— Он стал больше пить? — осторожно спросил он.
— Нет, — покачал головой Виктор. — В том-то и дело. Ни капли. Ни на праздники, ни в компании. Как будто он боялся, что алкоголь может снова включить тот рубильник. Он держал себя в ежовых рукавицах. До самого конца.
В этот момент Егор издал тихий, торжествующий звук.
— Есть.
Все повернулись к нему.
— Что есть? — спросила Марина.
— Не совсем то, но интересно, — сказал Егор, разворачивая к ним экран ноутбука. — Печерский Игорь, Новосибирск. Умер в 2002 году. Алкогольный цирроз печени. У него был сын, сейчас живет в Германии, ведет какой-то блог про путешествия. Степанова Вера, в замужестве Рокотова. Ленинград-Петербург. Умерла в 2010-м. Муж — Рокотов Алексей Семенович, работал в ленинградском обкоме партии. Две дочки, обе живут в Москве. Гусев и Прохоров — пока пусто. Слишком распространенные фамилии. Но!
Он сделал драматическую паузу, как игрок, который собирается выложить на стол козырного туза.
— Я пошел по другому пути. Я стал искать не их, а коллег деда по НИИ. Тех, кто работал с ним в одной лаборатории. Я нашел внука одного из них, Марка Эпштейна. Дед его умер, но внук оцифровывает его архив и выкладывает в своем блоге, посвященном истории советской науки. И вот, смотрите.
Он открыл фотографию. Черно-белая, немного размытая. Группа людей, человек десять, на фоне какого-то здания. Типичное фото на память после конференции.
— Это 1972 год, — сказал Егор. — Конференция по радиоэлектронике в Зеленограде. Это дед Эпштейна. Это, кажется, еще кто-то из их отдела. А это….
Он ткнул пальцем в фигуру, стоящую чуть поодаль от общей, смеющейся группы. Человек в строгом костюме, в очках. Он не улыбался. Он смотрел прямо в камеру, и в его взгляде была холодная, отстраненная пустота. Дмитрий Павлов. Он был вместе со всеми. И в то же время — абсолютно один.
— А теперь самое интересное, — сказал Егор, и его голос зазвенел от азарта. — Смотрите, кто стоит рядом с ним. Справа.
Он увеличил фрагмент фотографии. Рядом с Дмитрием, почти касаясь его плечом, стоял грузный, лысеющий мужчина с тяжелым, властным лицом. Он что-то говорил, широко улыбаясь.
— Я прогнал это фото через систему распознавания лиц, — с гордостью сказал Егор. — Это генерал Гусев. Тот самый. Из дневника.
Они все смотрели на фотографию. На улыбающегося генерала и на их отца и деда, который стоял рядом с ним, как тень, как живой мертвец.
Эта фотография была страшнее любого документа. Она была визуальным свидетельством его внутренней смерти. Вот он, сломленный, но не сдавшийся. Вынужденный стоять рядом со своим палачом, улыбаться на общих фотографиях, быть частью системы, которую он презирал.
— Попроси у этого Марка оригинал фото в хорошем разрешении, — сказала Марина, ее голос был тихим, но твердым. — И спроси, нет ли у него еще фотографий. Или писем. Или любых воспоминаний его деда об этом периоде.