Проект Колпак

Глава 50: Эпилог. Начало.

На следующее утро после ухода Сомова тишина в квартире стала другой. Она была не тяжелой, не давящей, не траурной. Она была разреженной и чистой, как воздух после грозы. Как будто из квартиры вынесли не просто архив, а тяжелый, невидимый гроб, который стоял здесь пятьдесят лет и отравлял все вокруг.
Они собрались на кухне. Не по команде Марины. А просто так. Потому что кухня, с ее запахом кофе и вчерашних блинов, снова стала сердцем дома, а не нейтральной территорией для переговоров.
Виктор стоял у окна и курил. Но это была не нервная, злая сигарета, а задумчивая. Он смотрел на улицу, и впервые за много дней в его взгляде не было ни боли, ни ненависти. Было спокойное, чуть усталое любопытство.
Егор сидел за столом и, уткнувшись в ноутбук, что-то быстро печатал. Но это была не игра. Это была переписка с Марком Эпштейном и с дочерью Веры Степановой. Его квест еще не был закончен. Он стал хроникером, собирающим последние, самые мелкие осколки их общей истории.
Анна Петровна разливала чай. Ее движения были медленными, но в них больше не было механической отрешенности. Была плавная, обретенная заново уверенность хозяйки дома, которая просто заботится о своих близких.
Марина смотрела на них, и ее сердце, привыкшее к холодному ритму дедлайнов и контрактов, наполнялось тихим, незнакомым теплом. Ей нужно было уезжать. Ее московская жизнь, ее работа, ее карьера ждали. Она отпросилась на неделю, а пробыла здесь почти три. Но она знала, что уехать прежней она уже не сможет.
— Я уезжаю завтра, — сказала она, нарушая тишину.
Никто не удивился. Все понимали, что это неизбежно.
— Ты вернешься? — спросил Виктор. Это был не упрек. Это был простой, почти детский вопрос.
— Конечно, — ответила Марина. — Теперь буду возвращаться часто. Мы же не договорили.
Она посмотрела на Егора.
— А ты? Что ты будешь делать?
Егор оторвался от ноутбука.
— Я, наверное, тоже поеду, — сказал он, не очень уверенно. — Сессия на носу. Да и… игра.
— Забудь про игру, — вдруг сказал Виктор. Он подошел к столу, сел напротив сына. — Скажи честно. Ты хочешь здесь остаться?
Егор замялся.
— Ну… здесь интересно, — признался он. — Здесь квест не кончается.
— Так оставайся, — сказал Виктор. — Переводись сюда. В Бауманку. Дед бы одобрил. Будешь жить здесь. С нами.
Егор ошеломленно уставился на отца. Он ожидал чего угодно — нотации, равнодушия, очередной порции сарказма. Но не этого. Не прямого, простого, отцовского предложения.
— А… а ты? — спросил он. — Ты же уедешь в свой Клинцы.
— Не уеду, — покачал головой Виктор. — Пока. Я нужен здесь. Сомову, с книгой. И вам.
Он посмотрел на Анну Петровну.
— И маме.
Анна Петровна поставила перед Егором чашку с чаем и тарелку с блинами.
— Ешь, — сказала она. — В Бауманке хорошо кормят, но домашнее лучше.
Это было ее «да». Ее благословение.
В этот момент у Марины зазвонил телефон. Это была Ольга.
— Привет, — голос сестры в трубке был взволнованным, но счастливым. — Я просто хотела сказать… я купила билет. Я прилечу на Новый год. Если вы не против.
— Мы не против, — сказала Марина, глядя на свою семью, которая вдруг, на ее глазах, начала срастаться из осколков. — Мы будем тебя ждать. Все.
Она повесила трубку.
— Оля прилетает на Новый год, — объявила она.
Это был последний штрих. Пазл не просто сложился. Он начал жить.
Вечером, после ужина, Виктор зашел в кабинет. Он постоял, оглядывая стеллажи, кульман, стол. Этот кабинет был крепостью его отца. Его тюрьмой. И его мавзолеем.
— Здесь надо все менять, — сказал он, когда в комнату вошла Марина. — Надо проветрить. Открыть окна. Впустить новую жизнь.
— Что ты предлагаешь? — спросила она.
— Егор будет здесь жить, — сказал Виктор. — Это будет его комната. Его штаб. Пусть он наполнит ее своими компьютерами, своими играми, своей музыкой. Хватит нам жить в музее.
Он взял со стола шахматную доску, на которой так и застыла позиция из берлинского кафе.
— А это… это мы оставим. Как память.
В комнату заглянул Егор.
— Пап, — сказал он. — А какой там был ответный ход? У черных?
Виктор посмотрел на доску. На сложную, безумную позицию, которую создал его отец.
— А вот это, сын, — сказал он, и в его голосе впервые за много лет прозвучала не горечь, а светлая, мудрая ирония, — мы будем разбирать всю оставшуюся жизнь. Ходов там много. И ни одного правильного. Садись. Попробуем найти самый красивый.