Профан и его невольность

Поиск лечения

Поиск лечения

А ночью за ним пришёл леший. В образе гнилой, но тяжёлой коряги владыка леса взял Сашку за шиворот, поднял с постели и гневно задал вопрос на непонятном языке. Глаза лешего – тёмные дырки на побитом лишайником стволе – изнутри светились, фосфоресцировали тусклой зеленью. Рот – два кривых нароста коры, какими зарастают раны деревьев – толстогубо кривился и выдавливал из себя длинные, медленные слова.

Больше всего впечатлили Сашку руки лешего. Корявые, толстые, изломанные неожиданными изгибами ветви, они оказались на диво цепкими. Никаких пальцев или суставов – шипы. Именно шипы двигались, сходились, расходились, протыкали одежду и кожу. Шипы, устроенные на манер кошачьих когтей или как на стеблях розы, но в разы длиннее и кривее.

Леший держал Сашку за ворот куртки, хотя Малинин всегда спал нагим, без одежды. И крепко держал, в подвесе, лишь кончики пальцев ног опирались на пол. Тускло-зелёные огоньки глаз пялились в Сашкино лицо, губы лешего шептали угрозы, а мелкие, более тонкие ветки тянулись от древесного туловища, плотоядно изгибали шипы.

- Пусти, тварь! – дергался и рычал Сашка, впервые в жизни чувствуя бессилие.

Давно, лет с десяти, когда он впервые подрался во дворе с тремя сразу и получил немеряное количество болючих синяков и шишек, подобное бессилие не посещало его. Напротив, в снах он всегда успешно побеждал, в крайнем случае – борзо убегал. А вот сейчас его схватила и одолела непреодолимая сила. Дополнительные руки лешего впились в левое предплечье, обвили поясницу и притягивали напрасно бьющегося Сашку всё ближе и ближе к смердящей плесенью коряге.

- Пусти, гад, пусти! Вырвусь, хуже будет! – заорал Малинин в полном отчаянии.

Толстые губы лешего раздвинулись в торжествующей ухмылке. Острые кривые зубы вонзились в правую ладонь, дробя кости. Сашка взвыл ещё громче.

И проснулся. Рука болела. Её дёргало изнутри, где словно огонь полыхал. Наощупь ладонь оказалась толстой, как надутая перчатка, а пальцы отказывались сжиматься, будто из отлили из жёсткой резины. В голове часто бухали кузнечные молоты, рот жаждал воды, глаза слезились. Наспех отысканный термометр показал тридцать девять градусов.

- Скорая? У меня температура под сорок. Лихорадка. Нет, я один. Да, полис есть. Хорошо, выйду и спущусь во двор. Быстрее, пожалуйста, - попросил Сашка нудную девушку-дежурную, после того как раза три пояснил ей свой адрес.

С трудом одевшись – кто пробовал одной рукой, тот поймёт – он сунул документы в сумочку, закрыл дверь и долго спускался по лестнице.  Шум в голове и цветные контуры всех предметов, который днем Сашка почти не замечал, сейчас мешали нащупать очередную ступеньку и верно определить расстояние до перил. Вывалившись из подъезда, он сел на «бабулеву» лавку, откинулся и задремал.

- Малинин?

Два мужчины теребили Сашку, добиваясь ответа. Бейджик на груди одного помог сообразить, что скорая прибыла. Паспорт послужил пропуском. Сашку завели, уложили на носилки, где сознание отключилось окончательно.

**

Наверное, Сашку лечили качественно.  Проснувшись утром, он вспомнил домашний кошмар, но больничного продолжения, на удивление, не было. На обходе врач огорчил – ладонь придётся чистить:

- Травмпункт, говорите? Просмотрели, оставили в ране что-то. Вот она и нагноилась. Да не переживайте, УЗИ проведём, отыщем что там есть. Деревяшка, говорите? Шипы? Вот и славно, проще искать. Ну, до обеда поваляйтесь, а потом в перевязочную. Нет, не сложно и не больно.

Три дня болезнь отняла. Ладонь хирурги распахали основательно, но теперь вычистили всё, до последней, миллиметровой щепочки. Зашили красиво, мелкими стежками, изнутри напичкали ядрёными антибиотиками. Температура спала, Леший в сон не приходил, а к цветным каёмкам на всем окружающем Сашка притерпелся, хотя и не привык.

Забавно, конечно, видеть, как идёт тебе навстречу пациент по коридору, сначала просто как фигура. И вдруг метров за несколько до тебя он начинает окутываться по периметру светлой каймой. Сначала неяркой, которая постепенно наливается светом, расплывается слабой такой голубизной на всё тело, словно ты его видишь, как кино со спецэффектами.

Сашка примерно, шагами, измерил расстояние, где включается аурное зрение. Получалось разно для каждого человека, но самое ближнее – всего два метра. И где-то на десяти сработало самое дальнее восприятие. Сашка даже познакомился с рекордисткой. Молодая совсем девушка, Олеся, страшно засмущалась, когда на неё обратил внимание взрослый парень, но потом оттаяла, даже улыбаться научилась.

Сашке она, конечно, была интересна не в плане сексуальном, а именно как феномен дальности. Про ауру он девушке рассказывать не стал, изобразил обычный интерес бездельного больного.  Но Олеся удивила. При выписке она сама нашла Сашку и вручила аккуратную бумажку, где старательным почерком отличницы красовались не только два номера – домашний и мобильный - но и адрес.

- Спасибо, - Сашка кивнул, ведь отчего бы нормальному парню не поблагодарить девушку, которой ты понравился? – только зачем я тебе, старый такой, да и вообще…

Олеся вспыхнула румянцем, в синих глазках блеснули слёзы. И так она вдруг показалась Александру Малинину гармоничной, естественной - и персиковой кожей, и алыми губками, и точёным носиком, что он, уже давно откобелировавший своё, словно проснулся: «Да она же чертовски красива!» Руки его сами поднялись, бережно взяли тонкую девушкину лапку и поднесли к губам. Губы, соответственно, изобразили нежный поцелуй, а морда приняла выражение глубокой признательности и донжуанисто скорчила улыбку:

- Я непременно тебе позвоню, как выпишусь, - И чтобы достойно закончить разговор, Сашка взглядом указал на вторую руку Олеси, забинтованную и подвешенную в согнутом виде. – Что с тобой случилось-то? Сломала?