Профессия: учительница истории

Глава 6. Интриги в усадьбе

Ночь была тёмной, но не молчаливой: ветер шуршал в кронах старых лип, где-то вдалеке, у самой опушки, ухала сова, а в доме Лизаветы потрескивал огонь в печи. Николь не спала — лежала, уставившись в потолок, и думала о том, как быстро меняется человеческая душа, если её поставить на край чужого мира.

Она вспоминала дневную сцену в усадьбе: спор о реформах, мужские голоса, строгий взгляд Андрея, восторженного Тимошку с его дощечкой и углём. В памяти особенно ярко всплывали слова Андрея — не столько его вопросы, сколько то, что было между строк, в интонации: осторожный интерес, подозрение, желание понять. Николь знала: она дала повод для разговоров. Но впервые за всё время в прошлом не чувствовала в этом страха, только неясное волнение. Лизавета, принимая её без условий, словно бы наделила Николь внутренней свободой, которой та не знала даже в своём XXI веке.

— Спишь? — прошептала Лизавета в темноте, не глядя.
— Нет. Думаю.

— О чём?

— О том, как странно всё складывается.
— Не думай много. Тут думать — себе вредить. Завтра опять в усадьбу идти?
— Да, барыня просила помочь с бельём.

Лизавета вздохнула, укрылась с головой, и вскоре её дыхание стало ровным. Николь ещё долго слушала ночную деревню: этот мир жил своей, неведомой жизнью, и теперь она — его часть. Окончательно уснула она только под утро, когда серые лучи рассвета уже медленно разгоняли тьму в окне.

Утро принесло резкую перемену погоды: с ночи накрапывал дождик, земля напиталась влагой, и запах трав стал особенно густым, почти пряным. По дороге к усадьбе Николь шла медленно, ловя себя на том, что теперь её не тянет спрятаться, исчезнуть — наоборот, хотелось оглядеться, запомнить каждую мелочь. Ветви низких берёз, блестящие от росы, старый мостик через ручей, по которому она шла вместе с Лизаветой, — всё это казалось теперь ближе, чем даже стены её прежней квартиры.

— Не зазнавайся, — шепнула Лизавета, когда они подходили к дому. — В усадьбе нынче новая гостья, не простая. Барыня Дарья Петровна говорила: Ксения приедет, подруга её давняя, из самой столицы. Девка непростая, глядит на всех свысока. Ты с ней будь настороже.

— Постараюсь, — кивнула Николь, и внутри у неё что-то сжалось. Она уже знала: люди, привыкшие к власти и интригам, опаснее прямого барина.

В людской царила суета: горничные сновали туда-сюда, кухарка ругалась на девок, в коридоре стояли ящики с подарками. Ксения появилась неожиданно: высокая, стройная, в изумрудном платье, с лицом, в котором удивительным образом сочетались аристократическая холодность и живой ум. Её глаза — серые, колкие — скользнули по Николь, замерли, чуть прищурились.

— А это кто? — спросила она, обращаясь не к Николь, а к Дарье Петровне, которая только что вошла в людскую.

— Это Ольга, сирота из Вязьмы. Новая помощница Лизаветы. Девка толковая, смирная, — ответила барыня.

— Смирная? — Ксения наклонила голову, разглядывая Николь, словно изучая редкую птицу. — А мне кажется, в ней что-то есть… не отсюда.

Дарья Петровна засмеялась, хлопнула Ксению по руке.

— Ты всё выискиваешь странности. Сама, когда приехала, тоже всем казалась чужой. Ольга, иди-ка, помоги Марье с бельём.

Николь с облегчением выскользнула из комнаты, но чувствовала на себе пристальный взгляд Ксении. Та не уловила её тайны, но почувствовала «непохожесть» — и этим уже стала опасна.

Весь день Николь трудилась в усадьбе: стирала в ледяной воде простыни, мыла полы, помогала повару. Время от времени она слышала из гостиной звонкий смех Ксении, её быструю речь, наполненную намёками и шутками. Ксения была центром внимания — она умела вести беседу, умела повелевать, но за её утончённостью чувствовалась жёсткость.

Ближе к вечеру, когда работа утихла, Николь наконец позволила себе посидеть у окна в людской — просто смотреть, как по двору бегают дети, как Андрей разговаривает с управляющим, как Ксения, закутавшись в шаль, медленно прогуливается по аллее рядом с Дарьей Петровной.

В какой-то момент Ксения, заметив взгляд Николь, задержалась на ней, потом кивнула, будто приглашая к разговору.

— Ольга, подойди, — позвала Ксения, когда Николь появилась в дверях гостиной.
Солнце уже садилось, заливая комнату золотистым светом. Андрей стоял у окна, делая вид, что занят, но его взгляд на мгновение задержался на Николь, а потом скользнул к Ксении.

— Садись, не стесняйся, — сказала Ксения, указывая на стул напротив. — Ты ведь из Вязьмы, да?

— Да, барыня, — ответила Николь, стараясь держаться просто, но внутри вдруг почувствовала, как в ней нарастает тревога.

— А говоришь ты не совсем по-дворовому. Словно не у нас воспитана, — с лёгкой, едва уловимой усмешкой заметила Ксения. — Впрочем, это даже интересно. Скажи, Оля, что ты думаешь о том, что творится в стране? Про царские указы, про реформы?

— Я… не знаю, барыня. Я простая.

— Раз ты из Вязьмы, — начала Ксения, — значит, знаешь, что девки там не такие уж смирные. Говорят, что там даже грамоте учат.

— Может, барышня, и учат, — тихо ответила Николь, следя за каждым словом. — Да только я не учёная. Мать болела, некогда было книгами заниматься.

— А говоришь ты не по-дворовому, — спокойно заметила Ксения. — Вот хоть сейчас: «заниматься» — не всякая девка так скажет.

Она улыбнулась, но в этой улыбке не было тепла.

— От Лизаветы набралась, — неуверенно выдавила Николь.

— А косу ты заплетаешь слева направо, — продолжала Ксения, наклоняясь чуть ближе. — Это у нас только барышни так делают. Девки — наоборот.

Она смотрела на Николь внимательно, не мигая.

— И руки у тебя не в мозолях. Тонкие. Как у барыни, что всю жизнь за книгами сидела.

Николь почувствовала, как внутри всё сжалось. Хотелось обороняться, но она знала: сейчас малейшая дрожь выдаст её с головой.

— Я… когда маленькая была, болела часто, — снова попыталась выкрутиться Николь. — Вот и не работала много.