Профессия: учительница истории

Глава 8. Разоблачение

В ту ночь, когда сад окутало серебро луны, Николь долго не могла уснуть. В голове всё ещё вертелись события прошедшего дня — отчаянные крики детей, судорожные движения рук, взгляд Андрея, в котором впервые появилось что-то новое, и Ксения — насторожённо-внимательная, будто чует за спиной у Николь целую пропасть сокрытых смыслов.

В избе было тихо. Лизавета ворочалась на своей половине, изредка покашливая. Пламя в печи догорало, бросая на стену тени, похожие на огромных птиц. Николь лежала на спине, уставившись в тёмные балки потолка, и пыталась упорядочить мысли: как жить дальше, когда тебя заметили? Как не утратить себя и не подставить под удар тех, кто принял тебя в этот суровый и — всё же — ставший чуть ближе мир?

Она вспоминала о будущем — о коротких записках на холодильнике, о случайных встречах с друзьями, о родителях, которые, быть может, сейчас ищут её, живя в ином времени. Но всё это вдруг стало тусклым, как сон. Здесь, в этой деревне, в этом мире, её жизнь обрела новый смысл, а поступки — цену, о которой раньше она не думала.

Утро настало изморозью — трава побелела, словно кто-то рассыпал по ней муку. Воздух был свежим, чуть хрустящим, и, когда Николь вышла на крыльцо, её дыхание заклубилось белым паром. Лизавета уже хлопотала во дворе, раздавая указания — кому в хлев, кому за водой, кого к печи.

— Оля, на, возьми хлеба, — сказала она, подавая ломоть, — и не ходи сегодня одна в сад. Пусть Настя с тобой будет.

Она внимательно посмотрела на Николь, в глазах её — тревога и забота.

— После вчерашнего все на тебя смотрят. А что думает барыня — не скажу. Ксения тоже… Знаю я таких.

— Я всё понимаю, Лизавета, — тихо ответила Николь. — Я буду осторожна.

Они обменялись долгим взглядом. В нём было больше, чем слова: благодарность, страх, обещание быть рядом несмотря ни на что.

В усадьбе утро началось с обычной суеты, но воздух был другой — насторожённый, напряжённый, словно в доме поселилась тень. Уже в коридоре Николь почувствовала на себе посторонние взгляды. Горничные шептались, кухарка Марья смотрела с уважением вперемешку с опаской, а старик Ефим — тот самый, что всегда молчал, — вдруг кивнул ей с особой серьёзностью.

— Ты молодец, Оля, — сказал он глухо. — Но теперь за тебя будут держаться, как за колышек в бурю. Не подведи.

Николь едва улыбнулась. Она понимала, что и сама становится колышком для других — для Лизаветы, для этих людей, для самой себя.

Ксения появилась в доме позже всех, в новом платье, с волосами, уложенными строго и высоко. В её движениях была та отточенная грация, которой обладают только те, кто привык быть на виду, привык командовать. Но сегодня в её взгляде было что-то особенно острое, хищное. Она разглядывала Николь с интересом охотницы, которая наконец учуяла след.

— Оля, иди сюда, — позвала она, когда Николь проходила мимо двери гостиной.

В комнате было светло, окна выходили в сад, где ещё оставались следы вчерашней тревоги. Ксения сидела за столом, перед ней лежали какие-то бумаги, но она даже не притронулась к ним.

— Присаживайся.

Она указала на стул напротив, и, когда Николь села, долго молчала, разглядывая её, будто впервые видит.

— Ты храбрая, — наконец сказала Ксения. — Но, знаешь, за храбрость в нашем мире не всегда благодарят. Ты согласна?

— Согласна, барыня, — ответила Николь, не поднимая глаз.

— А ещё ты умная. Слишком даже. Не по чину. — Ксения сложила руки замком, её кольца поблёскивали в полосе света. — Я навела справки. В Вязьме никто тебя не помнит. Ни одна из дворовых не знает, кто такая Ольга, сирота из Вязьмы.

Николь почувствовала, как у неё похолодели руки. Она ожидала этого, но всё равно не была готова.

— Может быть… — начала она, но Ксения перебила:

— Может быть, ты не из Вязьмы вовсе. Может быть, ты из другого места? Или вообще не из наших?

В комнате становилось тесно от напряжения. Николь чувствовала, как нарастает паника, но старалась держаться.

— Я… не помню всего, — прошептала она. — Я… после болезни…

Она схватилась за первую попавшуюся версию, которую когда-то слышала в рассказах о крестьянах, терявших память после горячки.

Ксения прищурилась, и в её взгляде появилось что-то похожее на сочувствие — или, может быть, на интерес.

— Ты не всё помнишь?
— Нет, барыня. Иногда мне снятся странные вещи, я не знаю, где я была раньше. Только помню, как меня Лизавета нашла в лесу.

В этот момент в комнату вошёл Андрей. Он задержался у двери, взглянул на Ксению, потом на Николь.

— Мешаю? — спросил он тихо, но в голосе его стояла сталь.

— Нет, Андрей, ты вовремя, — ответила Ксения. — Я вот выясняю, кто у нас эта загадочная Оля.

Андрей медленно подошёл, стал рядом с Николь, а потом — неожиданно для всех — положил руку ей на плечо.

— Не надо её мучить, Ксения. Она спасла ребёнка. Она работает честно.

Он посмотрел на Николь, в его взгляде было доверие — полное, безусловное, почти болезненное в своей чистоте.

— У каждого может быть прошлое, которое он не помнит. Война, голод, болезни… Ты же знаешь, сколько таких было?

Ксения откинулась на спинку стула, задумчиво водя пальцем по столу.

— Может быть. Но я всё равно хочу знать, кто она.

— Пока она не сделала ничего дурного, — твёрдо сказал Андрей, — она под моей защитой.

Он говорил это не как офицер, а как человек, готовый встать между Николь и всем чужим миром.

В этот момент в дверях появилась Лизавета — взъерошенная, с фартуком, испачканным мукой. Она бросилась к Николь, схватила её за руку.

— Всё, барышня, отпустите девку! Я ручаюсь за неё!

Голос Лизаветы дрожал, но в нём была такая сила, что даже Ксения на миг растерялась.

— Как хочешь, Лизавета, — кивнула Ксения. — Но я всё равно узнаю правду, рано или поздно.

Когда Николь с Лизаветой вышли в коридор, сердце у неё билось так, что казалось — его слышит вся усадьба.