Профессия: учительница истории

Глава 9. Шаг навстречу доверию

Ночь выдалась короткой и тревожной. Николь заснула поздно, и пока не пришёл сон, долго лежала, слушая ночную деревню: скрип чердака, как будто кто-то осторожно ступает по балкам; затихающий лай собаки; далёкое уханье филина. В голове всё ещё звучали настойчивые слова Ксении, мелькал насторожённый взгляд Андрея, вспоминался горячий, крепкий захват Лизаветы, когда та шёпотом пообещала не бросить, если вдруг придётся бежать прочь. Но в этой тревоге теплилась и надежда: она действительно не одна.

Когда наконец сон смилостивился, он принёс с собой странные картины — будто Николь вновь оказалась в своей квартире, но за окном неон, трамваи, а в руках у неё — не привычная чашка, а глиняный кувшин. Всё перемешалось: школа, где она раздаёт ученикам тетради; родители, которые что-то шепчут о будущем; и вдруг — деревянная изба, запах дыма, пламя в печи. Сон оборвался, когда кто-то мягко потряс её за плечо.

— Вставай, Оля, — раздался голос Лизаветы. — Уже рассвело. Дел невпроворот.

Просыпаться в доме Лизаветы Николь теперь умела почти автоматически: сдвинуть с себя тонкое одеяло, сесть на жёсткой лавке, вслушаться в утренние звуки — потрескивание печи, стук ножа по доске, скрип половиц. В окно лился прохладный рассветный свет, за которым тянулся запах свежего хлеба и чуть горькой золы.

Лизавета уже возилась у печи, ловко раскладывая дрова, проверяя, не закипела ли каша. Она обернулась, кивнула Николь и подала ей полотенце.

— Умойся да к колодцу сходи, воды в кадки набери, — велела она. — Потом кур покорми, зерна им насыпь, чтоб не орали. Как управишься — позавтракаем, да и к барину пойдем. Сегодня дел много, а ты мне нужна.

— Хорошо, Лизавета, — спокойно ответила Николь, привычно подоткнув косу под платок.

Вода в колодце была ледяная и чистая, отдавалась в ладонях холодом, но Николь уже почти не морщилась от резкого холода. Она наливала вёдра, аккуратно несла их в дом, переливала в большую деревянную бочку и в две кадки для питья и умывания. После быстро вышла во двор, бросила курам горсть зерна, наблюдая, как белые и рыжие куры шумно бросаются к еде, а старый петух важно ходит в стороне.

Всё это — простые утренние дела, привычные, как дыхание, но Николь теперь делала их с особым чувством: будто в каждом движении было доказательство того, что она способна быть здесь своей, что она не только чужая, но и нужна.

Утро было ясным, не по-весеннему свежим. Солнце только начинало пробиваться сквозь облака, а на траве ещё лежала тонкая изморозь. Из соседних изб доносился стук, смех, лай собак. Николь вернулась в дом, вытерла руки о подол, и Лизавета уже звала её к столу.

— Садись, — сказала она, разливая по мискам кашу. — Позавтракаем, да пойдём к барину. Сегодня людская вся на ушах: и барыня, и Ксения, и Андрей с ночи в делах. Сказала Марья, что без тебя не справятся.

— Да уж, — улыбнулась Николь, отламывая кусок хлеба. — Дела тут не переводятся.

— А ты не жалуйся, — смягчилась Лизавета, — ты у меня не из пугливых. Справишься.

Они ели молча, но в этой тишине было то простое, крепкое согласие, что возникает между людьми, которые делят не только хлеб, но и заботу о каждом новом дне.

Когда они вышли из дома, солнце уже поднялось выше, и воздух стал чуть теплее. До усадьбы шли по знакомой тропке среди молодого ивняка, где весенний ветер шелестел листвой, а где-то вдали куковала кукушка. Лизавета шагала быстро, Николь держалась рядом, чувствуя, как с каждым шагом внутри становится легче: страхи отступали, а впереди — только работа, которую она уже знала и принимала.

На полпути к ним подошли две бабы из соседнего двора, а следом и старушка с палкой — все сразу заговорили, наперебой:

— Оля, а ты скажи, как ты мальца-то спасла?
— Соседка моя руку ушибла, ты бы поглядела…
— А мне бы знать, чем кашель лечить, а то внучка вся в соплях…

Николь растерялась, но только открыла рот, чтобы ответить, как Лизавета строго сказала:

— Бабы, отстаньте! Олюшка мне сегодня нужна, к барину идём, без неё не справлюсь. Ещё успеете по десять раз спросить, когда домой вернёмся!

— Да ладно тебе, Лизавета, — обиделась старушка. — Мы ж не со зла…

— Не со зла, так и в другой раз, — твёрдо отрезала Лизавета. — Пошли, Оля, не слушай их.

Они быстро ушли прочь, и только когда вышли на главную дорогу, Лизавета улыбнулась:

— Видишь, теперь на тебя вся деревня глядит. Не только как на свою, а как на знающую. Но ты помни: не всякое знание тут во благо. Осторожнее.

— Я понимаю, — кивнула Николь. Она и правда начинала чувствовать себя среди этих людей не совсем чужой, но всё же не забывала, что любой шаг словно по тонкому льду.

В усадьбе их встретили не по-обычному. Уже в сенях к ним подошла горничная Настя, вся сияющая:

— Оля, барыня велела передать тебе спасибо. Тимошка жив и здоров, сам встал сегодня, к завтраку вышел, а лекарь говорит — отделался испугом и парой синяков. Барыня сама придёт в людскую, хочет тебя видеть.

— Вот и молодец, — шепнула Лизавета. — Видишь, не зря старалась.

В людской работа шла полным ходом: кто-то месил тесто, кто-то чистил овощи, кто-то тёр на терке морковь для пирога. Николь сразу включилась в дело: перебирала крупу, раскладывала хлеб, помогала Марье с заготовками на обед. Время тянулось медленно и размеренно, как всегда в большом доме, где всё подчинено распорядку.

Не прошло и получаса, как в дверь заглянула сама Дарья Петровна. Она была необычайно торжественна, но в глазах у неё светилось нечто мягкое, почти материнское.

— Оля, — сказала она, подзывая Николь к себе, — я не знаю, как тебя благодарить. Ты спасла Тимошку. Если бы не ты, не знаю, что было бы с нашим мальчиком…

Она сжала руку Николь, и в этом жесте было столько подлинного чувства, что та невольно смутилась.

— Я просто сделала то, что могла, — тихо ответила Николь.

— Нет, это был не просто долг, это была милость. Запомни: я тебе благодарна до конца жизни. Если когда-нибудь тебе что-то понадобится — обращайся ко мне как к матери.