Профессия: учительница истории

Глава 10. Вызов судьбе

За окном стояли последние недели холодов. Тонкий лёд с каждым рассветом делался всё прозрачнее, на речке в низине уже громко потрескивал под солнцем, но земля по-прежнему была крепкой, темной, скупой на тепло. Усадьба и деревня жили в ожидании весны, и в этом ожидании было что-то терпеливо-упрямое, почти как в людях, что здесь испокон веков привыкли к переменам и к трудностям.

Прошло чуть больше двух недель с того дня, когда Николь спасла Тимошку. За это короткое, но бурное время многое изменилось: теперь её встречали в деревне не как чужую, а как свою — с уважением, с вопросами, с просьбами о совете. Николь не спешила открываться, не рассказывала лишнего ни в доме Лизаветы, ни на людских сходках, ни даже в самом доме барина. Она держалась особняком, но если кто приходил за помощью, не отказывала, а если спрашивали — отвечала коротко, по делу.

Старая Лизавета, как и прежде, была для неё и защитой, и наставницей, и иногда — единственным другом, которому Николь могла доверить не только заботу о хлебе и чистоте, но и самые глубокие, страшные тревоги.

С Андреем отношения стали и проще, и сложнее одновременно. В людской или в саду Николь держалась скромно, но в его кабинете, за бумагами, могла неожиданно для себя самой заговорить с ним почти на равных — обсуждать, спорить, подсказывать. Андрей, всё более явно, начинал видеть в ней не просто смышленую сироту, а человека своего круга, пусть и скрывающего что-то важное. Он слушал её рассуждения о новых порядках, о жизни в деревне, о том, как лучше вести перепись и как смягчить удар реформ для простых людей. Иногда он улыбался её словам — мягко, с уважением, иногда спорил, а иногда, задумавшись, глядел в окно, будто искал там ответы на вопросы, которые сам не решался задавать.

В деревне за это время Николь стала чем-то вроде местной знахарки и советчицы. К ней отправляли детей с порезами, женщин с ломотой в костях, даже старый Ефим, тот, что раньше смотрел на неё искоса, теперь не стеснялся спрашивать, как отогнать мышей из амбара или чем полоскать горло при боли. Николь делала, что могла, но всегда держалась сдержанно, не рассказывая о себе, не давая поводов для пересудов.

Только Лизавета знала, как тяжело ей даётся это отстранённое спокойствие. В долгих вечерних разговорах у печи Николь позволяла себе быть более откровенной, делилась мыслями о жизни в деревне, о людях, о страхах и надеждах. Но даже Лизавете она не могла рассказать всего — слишком велик был страх вновь оказаться чужой, вновь потерять всё.

Андрей с барином уже месяц спорили о новой реформе — переписи дворов и душ, которую требовал проводить царь. Барин был человеком старого порядка, не любил новшеств, опасался гнева Петра, но и не хотел терять власть. Андрей, напротив, был за реформы — но понимал, что перемены могут обернуться бедой для простых людей, если к ним подойти с тупой жестокостью. Николь часто слышала их разговоры — то через открытую дверь, то в саду, то, когда помогала Андрею с бумагами. Она понимала, что напряжение в деревне нарастает, хотя внешне всё казалось спокойно.

В одно из ранних утр весна вдруг показала свой нрав: за ночь выпал короткий, колючий снег, но к обеду он растаял, оставив после себя только грязь и хлюпанье под ногами. Николь, как обычно, занялась делами: в доме барина она перебирала крупу, помогала на кухне, потом вышла во двор, чтобы вынести помои и на минуту перевести дух. Присела на лавку у сарая, вдохнула сырой, тяжёлый воздух — и вдруг услышала голоса.

За сараем, у старой риги, собрались трое мужиков — Фёдор-кузнец, Платон и молодой Иван, который всегда отличался горячим нравом. Голоса были приглушёнными, но Николь, спрятавшись за углом, могла расслышать всё.

— Не по-людски это, — говорил Платон, — чтоб нас в сказки писали, а потом и в рекруты гоняли. Какой прок с этих новых порядков?

— Верно, — подхватил Фёдор, — тут и так житья нет. Я вот жену потерял в прошлом году — и теперь за неё налог плати. А сыновей скоро заберут. Зачем нам это?

— Да и барин с Андреем — всё бумажки считают, а жить легче не стало, — злым голосом произнёс Иван. — А я — не хочу, чтоб мои дети тоже на войну пошли. Лучше в лес уйти, чем в сказку попасть.

— А может, собраться всем и сказать барину! Или вовсе поднять шум, чтоб отменили эту новую перепись, — задумчиво сказал Платон.

— Лучше бы сбежать, — буркнул Фёдор, — чем ждать, когда с цепи снимут…

Они ещё долго спорили, пока не разошлись по своим делам. Николь осталась одна, сердце у неё бешено колотилось: она понимала, что разговор этот — не просто жалоба, а настоящее предвестие беды.

В тот же вечер, когда она помогала Андрею с бумагами, Николь решилась:

— Андрей Павлович, — тихо сказала она, — мне сегодня довелось услышать… разговор мужиков за сараем. Они недовольны сказкой, боятся, что всех в рекруты заберут. Один даже говорил про бунт, другой — что сбежать лучше, чем в перепись попасть…

Андрей замолчал, внимательно посмотрел на Николь.

— Ты уверена, что это не просто жалобы?

— Нет, — честно ответила она. — Но я слышала: у них страх и злость. Иван особенно горячий, а Платон и Фёдор — люди уважаемые. Если они зашевелятся, остальные пойдут за ними.

Андрей сжал губы, задумчиво покрутил в руках перо.

— Спасибо, что сказала. Но я не могу идти к барину без доказательств. Если начнём наказывать — хуже будет, мужики обозлятся.
Он покачал головой.
— Ты можешь присмотреть за ними? Поговорить? Может, уговорить не делать глупостей?

Николь кивнула. Она понимала: теперь на ней — ответственность не только за себя, но и за всех, кто поверил в неё.

Вечером, у печи, она рассказала обо всём Лизавете. Та выслушала внимательно, только раз сжала губы.

— Ясно, — сказала она. — У мужиков наших всегда так: что новое — то враг. Но если дать им волю, беды не миновать.
Она вытерла руки о фартук.
— Я завтра их всех соберу у колодца, да так распеку, что забудут, как бузить. Ты только будь рядом, если что — поддержи словом.