Профессия: учительница истории

Глава 11. В самый эпицентр

Весна, хоть и не спешила отступать перед летом, всё же постепенно брала своё. По утрам трава становилась бархатистой и мягкой, а с дворов доносился запах свежей, ещё холодной земли. Николь, просыпаясь до рассвета, слышала, как в саду скребутся грабли, как Лизавета громко отдаёт распоряжения — и чувствовала, что сама всё крепче вплетается в ткань этой жизни.

События последней недели — особенно разговор у колодца и появление Ксении — словно бы развернули вокруг неё невидимую воронку. Всё чаще и чаще Николь ловила на себе острый, испытующий взгляд гостьи. Ксения не спешила покидать усадьбу: оправдывалась тем, что ждёт вестей из города, но все прекрасно понимали — она осталась, чтобы наблюдать, вынюхивать, искать несостыковки.

В доме барина отношения между женщинами стали напряжёнными, как струна. Ксения могла молчать целый день, а потом вдруг неожиданно подойти к Николь, когда та мыла полы у окна или чистила картошку во дворе, и начать разговор, который был больше похож на допрос, чем на светскую беседу.

— Оля, ты говоришь, что из Вязьмы, — бросала она пренебрежительно, склонив голову на бок. — А кто твоя родня? Сколько лет было твоей матери?
— Я… не помню, барыня, — отвечала Николь, глядя в пол.
— Ах, да, ты же вся такая забывчивая. А вот странно: забываешь родню, но отлично помнишь, как делать повязки при переломе…

В другой раз Ксения нарочно заводила разговоры при других:

— Оля, а ты, говорят, и читать умеешь?
— Нет, барыня, — привычно лгала Николь, — только молитвы наизусть.
— Вот как? А я вчера видела, как ты у Тимошки буквы разбирала. Или мне почудилось?

Голоса в людской замолкали, все ждали, что будет дальше. Николь старалась держаться, но внутри копилась усталость и злость. Ксения то и дело поддевала её, словно нарочно искала повод для скандала, а потом, будто устав от собственной жестокости, уходила, хлопая дверью.

С каждым днём Ксения становилась всё более колкой, в её словах появлялась особая, почти ядовитая снисходительность:

— Оля, а что ты думаешь о новых порядках? — спрашивала она, присев за стол в людской, где Николь и Лизавета резали капусту.
— Думаю, что жить стало труднее, — отвечала Николь.
— Да ты что! А вот я слышала, что грамотные люди говорят иначе. Ты, выходит, не из грамотных?
— Я простая, барыня, — снова упрямо твердила Николь.
— Простая… — Ксения усмехалась, глядя на Лизавету. — Вот что бывает, когда простых учат думать. Они и сами не свои…

Лизавета сжимала губы, но не вмешивалась. Только вечером, когда Ксения уходила, она шептала Николь на ухо:

— Не бери в голову, Оля. Она из тех, что любят давить слабых. Ты только не поддавайся. Поняла?

— Поняла, — кивала Николь, хотя внутри у неё уже закипало.

Особенно тяжело Николь было в те дни, когда Ксения устраивала ей допросы наедине. Однажды, когда Николь выносила бельё сушить, Ксения догнала её у забора, оглядела с головы до ног и спросила:

— Скажи, Оля, ты когда-нибудь была в Москве?
— Нет, барыня, — ответила Николь.
— А почему ты тогда знаешь, как там выглядят новые мостовые?
— Я… слышала от людей, — попыталась оправдаться Николь.
— Странно, — протянула Ксения, — что ты слышишь всё то, чего другие не знают.

В этот момент у Николь сжались кулаки. Она чувствовала, что если промолчит ещё хоть раз, то лопнет от обиды.

— А вы, барыня, — вдруг сказала она тихо, но твёрдо, — почему спрашиваете у простой девки про мостовые?
— Потому что мне интересно, — резко ответила Ксения, — как ты можешь знать то, чего не знает даже моя горничная, выросшая в Москве.

— Может, потому что я слушаю людей, а не только себе верю, — не выдержала Николь.

В этот момент их разговор прервала проходившая мимо Лизавета. Она бросила на Николь строгий взгляд, будто предупреждая: «Не заигрывай с огнём». Николь опустила голову, но внутри уже не могла остановиться — подспудная злость искала выхода.

С каждым днём атмосфера в доме становилась всё тяжелее. Даже барин, обычно равнодушный к женским перебранкам, начал замечать странную напряжённость между Ксенией и Николь. Он несколько раз пытался пригласить Ксению на прогулку, надеясь, что свежий воздух снимет её раздражительность, но та только отмахивалась:

— Не могу оставить дела, — говорила она. — Да и Оля мне нужна. Хочу посмотреть, как она работает, вдруг наберусь новых премудростей…

Барыня Дарья Петровна не вмешивалась, но по её взгляду Николь поняла: хозяйка всё видит и ждёт, когда это закончится.

В людской, среди повседневных забот, Николь всё чаще ловила себя на том, что вспоминает не только уроки истории, но и собственные университетские лекции: как в начале XVIII века боярыням запрещали устраивать в доме собрания без дозволения, как Пётр наказывал за взятки и сговоры, как запрещал женщинам вмешиваться в дела мужские и, особенно, в дела переписные.

Однажды, когда Ксения вновь попыталась её унизить при других, Николь не выдержала. Словно изнутри вырвался голос той самой учительницы, какой она была в будущем.

— Барыня, — сказала она, отложив нож, — а вы знаете, что по указу царя Петра боярыням не позволено вмешиваться в перепись душ и обсуждать мужские дела? Что за вмешательство в работу конторской или разговоры с мужиками наказывают не только простых, но и знатных?

В людской повисла тишина. Ксения замерла, её лицо побледнело, потом вспыхнуло гневом.

— Ты… как ты смеешь мне такое говорить?
— Я просто повторила указ, — спокойно ответила Николь. — Это все знают, кто хоть раз слушал приказ за обедом.

Несколько женщин прыснули в кулак, а Марья резко отвернулась, чтобы не рассмеяться вслух.

— Вот уж правда, — пробормотала одна из женщин, — у Петра для всех законы одинаковы…

Ксения сжала губы, медленно поднялась и вышла, хлопнув дверью.

После этого случая Ксения стала ещё более настойчивой. Она не могла простить Николь публичного унижения, пусть даже облечённого в форму исторического факта — для барыни, привыкшей к безусловному почтению и власти, это было настоящим вызовом. Теперь, едва Николь появлялась в поле её зрения, Ксения непременно искала повод уколоть её — то мимоходом напомнит о забытом платке, то язвительно спросит, не забыла ли она, как «простым девкам положено себя вести».