Профессия: учительница истории

Глава 13. Дорога к Петербургу

После разговора в доме барина, когда Андрей при всех сказал, что готов отвечать за Николь, в усадьбе наступила странная тишина. Словно все — и хозяева, и слуги — с облегчением приняли новое положение вещей. Николь впервые за долгое время почувствовала себя не чужой в этом мире, а признанной его частью.

Её это пугало не меньше, чем радовало. Никогда прежде — ни в своей настоящей жизни, ни в этой, прошлой — она не ощущала столь пристального внимания к себе. Когда барин сказал, что видит в ней ум и разумность, равную мужской образованности, она покраснела так, словно на самом деле выдала лишнее, хотя сказала-то в тот день всего несколько очевидных для неё вещей.

Теперь, по вечерам, Андрей позволял себе маленькие вольности. Сначала все в доме удивлялись: офицер, привыкший держаться строго и сухо, вдруг стал выходить на прогулки в сад не один, а в компании молодой девки без роду и племени.

— Надо же, — шептались горничные, наблюдая из окон людской, как они медленно шагают по тропинке между яблонями, — баринский друг с простой бабой гуляет.
— Простая? — возражала другая. — А ты забыла, что Тимошку спасла? Да и в бумагах помогает. Глядишь, не простая она у нас…

Лизавета с каменным лицом слушала эти разговоры. Сама она знала, что Николь не виновата в том, как на неё смотрят. Но чтобы защитить девку от глупых языков, иногда останавливалась в дверях и резко бросала:
— Делами займитесь, язык в кузню отвезите, а то перегорит.

И язык прикусывали.

В самом доме отношение тоже поменялось. Степан Александрович, барин, сперва насупленно наблюдал за этими прогулками, но потом успокоился. Дарья Петровна, его супруга, была женщиной мягкой и рассудительной, и не раз говорила мужу тихо, в сумерках спальни:
— Андрей человек надёжный, добрый. Коли уж сам Пётр таких ценит, пусть лучше с нашей Ольгой ходит, чем по дворам чужим ищет забавы.

Барин хмыкал:
— Да знаю я… Андрей не дурак. Девка смелая, смышлёная. Но всё ж таки сирота…

— А может, именно это и к лучшему? — подытоживала тихо Дарья Петровна. — Он уж слишком долго один. А девка благодарная будет.

Одна лишь Ксения не могла примириться с этим зрелищем. Как только она видела Николь и Андрея вместе — в саду или в конторке, — её взгляд становился холодным, как лёд на речке в марте.
— Он угробил своё имя, — шипела она служанке, думая, что Николь не слышит. — Офицер, пансионный воспитанник, друг самого барина — и ходит с каким-то лесным отребьем…

Иногда Ксения позволяла себе подначки и в лицо:
— Оля, ты не забывай, кто ты есть. Не возомни, что если Андрей рядом, то ты уже госпожа. У нас в городах таким напоминают их место очень быстро.

Николь молчала, стискивая зубы. Но молчание её не было покорностью — внутри зрело что-то иное: гордость и решимость.

Андрей, словно нарочно, оставлял эти слова без внимания. Он понимал, что каждое его движение под прицелом — и барина, и его жены, и прислуги, и Ксении. Но он был офицером Петровской эпохи: держался сдержанно, ни на шаг не переступал запретной черты. На прогулках они никогда не отходили далеко от дома: всегда в пределах видимости, где барин и барыня могли бы подтвердить, что всё чин по чину, согласно правилам.

Иногда, во время этих прогулок, барин и жена выходили на крыльцо, садились рядом на лавочку и, делая вид, что обсуждают хозяйство, украдкой наблюдали. Слова их были просты, но полны подтекстов:
— Смотри-ка, Дарья, он с ней говорит так, будто она ему равная.
— А может, и равная по сердцу, — отвечала она мягко. — В такие времена, как сейчас, разве род выглядывают? Сердцу верят.

Барин молчал, щурясь и сжимая пальцы.

Эти прогулки стали для Николь моментами свободы. Именно тогда, когда солнце клонилось к закату и сад наполнялся запахом свежей земли и дымком от вечерних печей, она могла говорить чуть смелее. Сомнения и тревоги отступали: рядом был Андрей, и её не угнетали ни старые привычки, ни страшный груз необычной тайны.

Она иногда позволяла себе задавать вопросы:
— А как в Петербурге? Много ли солдат? Правда ли, что дома там стоят рядами, словно по линейке?…
И Андрей, кажется, даже радовался её любопытству:
— Да, улицы прямые, как на ладони, и стройки шумят денно и нощно. Там в каждом углу слышен голос царя, хоть его самого и нет рядом.

Она внимала каждой детали — и в сердце её росло желание увидеть это самой.

Однажды, в тёплый весенний вечер, когда они сидели на скамье под черёмухой, Андрей вдруг наклонился ближе и сказал так тихо, что слышала только она:

— Знаешь, я рад, что тогда сказал то при всех. Теперь мне не нужно скрывать, что я… ценю тебя.

Сердце Николь в тот миг дрогнуло, словно птица забилась о прутья клетки. Она посмотрела на него — и увидела искренность, такую отчётливо простую, что от неё хотелось расплакаться. Но она лишь кивнула, не доверяя голосу.

Со стороны барин и барыня в этот момент вели неспешную беседу: о том, сколько дров нужно будет на следующую зиму, да как лучше распорядиться новыми землями. Но их лица, озарённые закатным светом, выражали не только заботы хозяев — они улыбались так, будто в душе у них была теплая уверенность: всё складывается правильно.

Эта невидимая поддержка семьи делала их прогулки возможными и почти законными. Но шёпот, который стоял за дверью людской или на крыльце возле кухни, был не менее густым.
Служанки переговаривались, перерываясь на смешки:
— Видала, как он на неё смотрит?
— А ты видала, как она краснеет?
— Смотри, недолго ей до барыни дорасти…
— Не болтайте, песьи дети! — шикала на них сердитая старшая прачка, но и сама искоса хмуро поглядывала.

Ксения же, видя всё это, только крепче сжимала кружево своего платка и при каждом удобном случае бросала Андрею:
— Вам бы, Андрей Павлович, вспомнить, что честь рода дороже сердечных глупостей.

Он отвечал ей спокойным взглядом — и больше ничего. Но Николь чувствовала: это молчание значило больше, чем любые слова.