Профессия: учительница истории

Глава 16. Революция чувств

Пальцы Николь все еще ощущали на себе жаркое, шершавое прикосновение руки императора. В ушах стоял гул голосов, смеха, музыки, но все это тонуло в оглушительном стуке ее собственного сердца. Она шла рядом с Петром через бальную залу, чувствуя на себе сотни колючих, испытующих взглядов. Казалось, весь воздух в Летнем дворце состоял теперь из одного сплошного любопытства, замешанного на зависти и недоумении.

Петр вел ее не к трону и не в какую-то особую комнату, а к большому дубовому столу, заваленному картами, чертежами и даже какими-то механическими деталями. Это был его неформальный «штаб» прямо посреди веселья.

— Ну-с, мадам Николь, — он усадил ее на стул с такой простотой, будто она была его старым сослуживцем, и придвинул кубок с вином. — Отведайте рейнского. С дороги, что ли, явились? От Резанова слышал, вы из-под Вязьмы?

Его вопросы сыпались, как горох из мешка: быстрые, резкие, пронзительные. Он не смотрел на ее платье, на прическу — его глаза буравили ее самое нутро, выискивая суть.

— Так точно, Ваше Величество, — ответила Николь, делая крошечный глоток вина. Оно обожгло горло.

— И образование ваше... откуда? Цифры так щелкать, корабельную науку понимать — это не в деревенской светелке учатся. В монастыре каком? Или отец-мать учили? Кто они были?

Ловушка захлопывалась стремительно. Николь чувствовала, как холодеют кончики пальцев. Она опустила глаза, стараясь придать голосу дрожащую искренность.

— Ваше Величество... после горячки, что случилась по дороге в Петербург, многое из памяти выпало. Помню лишь обрывки... Буквы, цифры... будто всегда знала их. Кто научил — не помню. Родителей своих почти не помню... — она сделала паузу, чтобы дрожь в голосе показалась естественной. — Андрей Павлович говорит, что, должно быть, у меня был хороший учитель. Но имени его... я не могу вспомнить.

Она рискнула поднять на него глаза. Петр смотрел на нее пристально, его умные, немного раскосые глаза сузились. Он молча крутил в пальцах свою глиняную трубку.

— Горячка... — протянул он наконец. — Дело известное. У меня самого солдаты после тифа иной раз начинали по-французски бормотать, хоть ни бельмеса не знали. Чудны дела твои, Господи... — он хмыкнул, но в его взгляде не было и тени доверчивости. Было любопытство охотника, нашедшего диковинного зверя. — Ну, а политика? Откуда познания о мировой структуре? Это уж никак не из-за горячки. Слышал, ты Шафирову там о торговых балансах такую мысль бросила, что он аж задумался.

Николь чуть не поперхнулась. Она и правда, увлекшись, могла вставить за ужином пару замечаний о преимуществах меркантилизма. Теперь это аукнулось.

— Я... я много читала в библиотеке Андрея Павловича, — нашлась она. — И слушала разговоры... Все как-то само укладывается в голове. Как пазл... как мозаика.

Петр внимательно смотрел на нее еще несколько секунд, а затем громко рассмеялся, хлопнув ладонью по столу так, что задрожали кубки.

— Мозаика! Ха! Люблю я такое! Ум — он как огниво: высекает искры из всего, к чему прикоснется. Ладно, не буду томить. Память твоя — дело твое и лекарей. А ум — дело государственное. Рад, что Резанов такую находку сделал. Оставайся в Петербурге. Будешь ко двору. Очень будешь ко двору.

Он повернулся к подошедшему Меншикову, отпуская ее таким же внезапным жестом, как и призвав. Николь, с облегчением и одновременно с странным чувством опустошения, отступила. Ее сразу же окружили.

— Милая мадемуазель Николь, вы просто очаровали Его Величество!
— Мы ждем вас на ужин в среду, непременно!
— Графиня такая будет рада с вами побеседовать о новых французских модах!

Ее засыпали приглашениями, комплиментами, любопытными взглядами. Она улыбалась, кивала, отвечала что-то вежливое и незначительное, чувствуя себя не живым человеком, а новой диковинкой в кунсткамере Петра Великого.

Андрей нашел ее уже ближе к полуночи, стоявшую у высокого окна и смотрящую на темные воды Невы. Он был бледен, и тень лежала на его лице, несмотря на внешнее спокойствие.

— Готовы ехать? — спросил он просто, подавая ей руку.

В карете Олсуфьевых царило возбужденное молчание. Анна Ивановна сияла, как новенький червонец.
— Ну что, Николь? Я же говорила! Ты покорила их всех! И самого Государя! Теперь о тебе заговорят во всех салонах Петербурга!

Николь молчала, глядя в темное окно, за которым мелькали огни еще не уснувшего города.

Андрей проводил ее до порога ее комнаты. В доме было тихо, только потрескивали поленья в камине да тикали напольные часы в углу.

— Ну как? — спросил он тихо, останавливаясь в дверях. — Понравилось ли тебе в высшем свете?

В его голосе прозвучала та самая, тщательно скрываемая нотка, которую ее современное ухо уловило мгновенно. Ревность. Не злая, не собственническая, а горькая и растерянная. Ревность человека, который вдруг осознал, что его личное, сокровенное сокровище выставили на всеобщее обозрение и им восхищаются, возможно, больше, чем он того хотел бы.

И это осознание вызвало в Николь не злорадство, а внезапный, детский, искренний восторг. Ей было все равно на всех этих графов и князей. Важен был только он. И его ревность была лучшим комплиментом, доказательством его чувств.

Она повернулась к нему, и ее лицо вдруг озарила такая радостная, такая лучезарная и немного дурашливая улыбка, что он отшатнулся от неожиданности.

— Андрей, да ты что, ревнуешь? — выпалила она, совсем забыв о светских манерах и придворной сдержанности. Ее голос прозвучал громко, звонко и по-деревенски прямо, заставляя его замереть на месте. — Серьезно? Ко всем этим напудренным павлинам? Да они же просто... инсталляция! Декорация!

Она даже прыгнула немного на месте от переполнявших ее эмоций, ее жест был резким, современным, совершенно невиданным в этих стенах. — Мне понравилось только то, что ты был рядом. А все остальное — просто фон. Понимаешь? Просто шумный, красивый фон!

Она замолкла, запыхавшись, и вдруг осознала всю вульгарность и неслыханную откровенность своей вспышки по меркам его мира. Она ждала, что он смутится, отчитает ее, отступит.