Профессия: учительница истории

Глава 17. Испытание доверием

Тишина, последовавшая за их первым поцелуем, была гуще и значительнее любого разговора. Она поселилась в новом, пахнущем свежей сосновой смолой и воском доме Резанова — щедром подарке государя, символе новой жизни и новых заслуг. Эта тишина затаилась в углах просторных коридоров, пропитала воздух в библиотеке, где теперь они проводили вместе еще больше времени. Это была не неловкая тишина, а тишина понимания, сотканная из украденных взглядов, случайных прикосновений и едва уловимых улыбок, которыми они обменивались над страницами книг или за обеденным столом, когда Анна Ивановна в очередной раз расписывала светские успехи Николь.

Мир разделился на «до» и «после». До — была тревога, одиночество и постоянный страх. После — появилось хрупкое, но осязаемое чувство дома. Оно заключалось не в свежевыкрашенных стенах этого особняка, а в присутствии Андрея. В том, как его рука находила ее под столом во время шумного ужина, и его пальцы крепко, ободряюще сжимали ее ладонь. В том, как он, провожая ее до комнаты, задерживался у двери, и они стояли в полумраке, не решаясь ни войти, ни разойтись, просто вдыхая аромат друг друга — ее, пахнущей французскими духами и чем-то неуловимо свежим, как озон после грозы, и его — терпкий запах табака, кожи и холода, принесенного с улицы.

Эти украденные мгновения стали для Николь воздухом. Она научилась жить двойной жизнью. Днем она была мадемуазель Николь, остроумная и загадочная фаворитка государя, чьи суждения о политике и торговле пересказывали в салонах шепотом, смешивая восхищение с завистью. Ее приглашали повсюду. Дамы искали ее общества, чтобы блеснуть знакомством, мужчины — чтобы разгадать тайну ее внезапного возвышения. Она играла свою роль безупречно, используя знания из будущего как шпагу, отбивая колкости и парируя каверзные вопросы.

Но вечером, когда за окнами сгущался сизый петербургский сумрак и в голландских печах гудел огонь, она снова становилась собой. Той самой Николь, которая могла сидеть, поджав под себя ноги в кресле напротив Андрея, и спорить с ним о достоинствах виршей Феофана Прокоповича, забыв о светских приличиях.

— Он слишком тяжеловесен, — доказывала она, жестикулируя так живо, что Андрей невольно улыбался. — Его оды — это гранитные монументы. Величественно, но холодно. В них нет воздуха, нет легкости. Это язык приказа, а не поэзии.

— Это язык империи, Николь, — возражал он, откладывая свою трубку. — Язык силы и величия. Феофан пишет не для того, чтобы щебетать о любви, а чтобы славить в веках деяния государя и мощь России.

— Но ведь и о великом можно говорить так, чтобы захватывало дух! — не сдавалась она. — Чтобы слова летели, а не давили своей тяжестью!

Он смотрел на нее, на огонь, пляшущий в ее глазах, на страсть, с которой она защищала свою точку зрения, и понимал, что влюблен не в светскую даму, покорившую двор, а именно в эту — живую, упрямую, искреннюю девушку с ее странными словами и немыслимыми для женщины XVIII века суждениями. Его прошлая жизнь, размеренная и понятная, где все было подчинено долгу и службе, рассыпалась под ее напором, как старая карта. И на ее месте возникал новый мир, пугающий и волнующий одновременно, мир, в котором хотелось жить, а не просто существовать.

Именно в эти моменты он все чаще ловил себя на мысли: кто она? Ее амнезия, ее «горячка» — все это казалось удобной ширмой. За ней скрывалось нечто большее. Она знала вещи, которые не могла знать девица, пусть даже и получившая прекрасное образование. Ее познания в истории, географии, политике были не просто глубоки — они были системны. Она видела не отдельные события, а связи между ними, причины и следствия, будто смотрела на мир с огромной высоты. Иногда, увлекшись, она роняла фразы, от которых у него холодела спина.

Однажды, разбирая карты готовящейся кампании против шведов, она, глядя на пометки Петра, задумчиво сказала:

— Главное — не увязнуть в погоне. Карл безрассуден. Его можно заманить вглубь, на истощение. Зима — лучший союзник русской армии... так часто бывало.

Она сказала это так просто, будто цитировала учебник. Андрей тогда замер, карандаш в его руке остановился. «Так часто бывало?» Откуда ей знать, что было «часто»? Он тогда списал это на странный оборот речи, но осадок остался. Он начал прислушиваться, наблюдать. Ее манеры, ее жесты... В них была порода, но иная, не дворянская. Уверенность в себе, которой не обладала ни одна из известных ему женщин. Она не просила — она утверждала. Она не кокетничала — она вела диалог на равных. Он все больше склонялся к мысли, что она не просто из хорошей семьи. Она из какой-то другой, неведомой ему среды, где женщины стоят наравне с мужчинами. Но где могла быть такая среда? В Европе? Возможно. Но ее русский язык был безупречен. Загадка становилась все глубже, и эта глубина одновременно и влекла, и пугала его.

Первый тревожный звонок прозвенел в женском кружке, который организовала супруга вице-канцлера Шафирова. Николь поначалу отнеслась к этим собраниям настороженно, но потом увидела в них возможность тонко влиять на умы, сеять семена идей, которые могли бы принести пользу. Дамы, жены влиятельных сановников, были неглупы, но их умы, скованные домостроем и предрассудками, нуждались в свежем воздухе.

В тот день обсуждали постройку новой больницы в Петербурге. Говорили о дорогих лекарствах из Европы, о приглашении иностранных лекарей.

— ...и такая смертность среди рожениц, — вздыхала графиня Апраксина, полная благообразная дама. — Воистину, кара Господня за грехи наши. Каждая женщина, ложась на роды, прощается с жизнью.

— А если это не кара Господня? — тихо спросила Николь. Все взгляды тут же обратились к ней. — А если... причина в другом?

Она говорила осторожно, подбирая слова. Она не могла сказать им о микробах и антисептике. Это было бы равносильно признанию в колдовстве.

— Я читала в одной книге... одного немецкого ученого... — начала она импровизировать. — Он пишет, что многие болезни переносятся через... «невидимую грязь». Что лекарь, который принимал роды у больной женщины, может перенести эту болезнь на руках к здоровой. И что если перед каждыми родами и лекарь, и повитуха будут тщательно мыть руки с мылом и протирать их спиртом или крепкой водкой, а все простыни кипятить, то смертей станет гораздо меньше.