Профессия: учительница истории

Глава 21. Шанс на возвращение

Книга так и осталась лежать на полу, раскрытая на роковой странице. Николь сидела в кресле, не в силах пошевелиться, и смотрела на нее, как на змею, притаившуюся в ее убежище. Чужеродный артефакт. Предмет из ее мира, из ее времени, с его неестественно гладкой белой бумагой и идеальным машинным шрифтом. Он был доказательством. И он был приговором.

Она не помнила, как поднялась в свою комнату. Ночь прошла в тяжелом, липком полузабытьи, где картины двух миров смешивались в лихорадочном калейдоскопе. Вот она стоит у доски и объясняет ученикам причины Северной войны, а за окном класса проносится беззвучный электропоезд. Вот она танцует с Андреем на балу, а люстры во дворце вдруг вспыхивают ослепительным электрическим светом, и музыка сменяется гулом автомобильных сирен.

Утром она проснулась с ощущением невыносимой тяжести. Не просто усталости — тяжести выбора. Раньше, когда возвращение казалось невозможным, ее задача была проста: выжить, приспособиться, найти свое место. Она справилась. Она не просто выжила — она обрела любовь, уважение, цель. Она строила свою жизнь здесь, в этом жестоком, но настоящем мире. А теперь, когда она почти пустила корни, судьба подсунула ей ключ от двери, которую она считала запертой навсегда.

Свобода выбора оказалась страшнее любого плена.

Следующие несколько дней Николь двигалась, говорила и улыбалась, словно сквозь толщу воды. Она была здесь, но мыслями — далеко. Андрей заметил эту перемену. Он видел ее отстраненный взгляд, видел, как она подолгу застывает, глядя в одну точку, как вздрагивает, когда он прикасается к ней. Он списал это на переутомление после бала, на нервное напряжение последних недель. Он старался быть еще более нежным и заботливым, окружая ее вниманием, которое сейчас лишь сильнее ранило ее. Каждое его ласковое слово, каждый теплый взгляд были гирями на чаше весов, которая называлась «остаться».

А на другой чаше были воспоминания.

Они нахлынули на нее с новой, мучительной силой. Раньше она гнала их, боясь утонуть в тоске по дому. Теперь она цеплялась за них, пытаясь вспомнить, что именно она может потерять или обрести.

Она сидела у камина, глядя на огонь, и вдруг вспоминала, как просто щелкала выключателем, и комната заливалась ровным, ярким светом. Как подходила к холодильнику, и он тихо гудел, храня в своем холодном чреве любую еду, какую только можно пожелать. Она вспоминала звук голоса матери в телефонной трубке — такой обыденный и такой бесценный теперь. Вспоминала смех подруг в кафе, запах свежесваренного кофе из автомата, шелест страниц новой, только что изданной книги.

Это была жизнь, построенная на комфорте, безопасности и тысячах мелочей, которые она никогда не ценила. Легкость бытия. Мир, где не нужно бояться умереть от простуды, где женщина может идти по улице одна, не опасаясь оскорблений, где знание — это норма, а не повод для обвинения в колдовстве.

А потом она смотрела на Андрея. Он сидел напротив, читал донесение, и отблески огня играли на его сосредоточенном лице. Она вспоминала тепло его руки, его тихий смех, то, как он смотрел на нее — с обожанием, нежностью и бесконечным доверием. Он принял ее такой, какая она есть, с ее немыслимой тайной. Он встал на ее защиту против всего света. Здесь, в этом суровом веке, она нашла любовь, о которой в своем комфортном и безопасном мире не могла и мечтать. Любовь, выкованную в огне, закаленную в опасности. Настоящую.

Что реальнее? Та, прошлая жизнь, которая теперь казалась сном? Или эта, где каждое чувство было обострено до предела, где каждый день был борьбой и победой? Кто она настоящая? Учительница истории Ольга Соколова или светская советница государя, невеста гвардейского офицера Николь?

Почти неделю она жила в этом аду нерешительности. Книга, спрятанная под матрасом, жгла ее по ночам. Наконец, она поняла, что не сможет нести этот груз одна. Это было бы предательством по отношению к нему. Он имел право знать.

Она выбрала вечер, когда в доме было тихо. Они сидели вдвоем в библиотеке. Андрей был в хорошем настроении — государь одобрил его доклад по перевооружению, и он с воодушевлением рассказывал ей о планах на будущее. На их общее будущее.

— ...и тогда мы сможем поехать в имение. Я покажу тебе, какие там леса. Ты полюбишь его, Николь, я уверен...

— Андрей, — тихо прервала она его.

Он замолчал, уловив в ее голосе нотки, которых не слышал раньше. Он посмотрел на нее внимательно, и его улыбка медленно угасла.

— Что случилось? Ты сама не своя все эти дни.

Николь не ответила. Она молча встала, подошла к потайной полке, где временно спрятала книгу, и, вернувшись, положила странный фолиант ему на колени.

— Что это? — спросил он, с удивлением касаясь гладкой обложки.

— Прочти, — прошептала она.

Он открыл книгу. Его брови сошлись на переносице, когда он увидел незнакомый, идеально ровный шрифт. Он начал читать вслух, сначала медленно, с трудом разбирая слова, потом все быстрее.

— «...Возвращение возможно... двойной кометы... раз в 313 лет... в ночь на 23 октября 1724 года...»

Он замолчал. В библиотеке повисла такая тишина, что было слышно, как потрескивает воск на свече. Он медленно поднял на нее глаза. В них больше не было ни радости, ни нежности. В них плескался первобытный, леденящий страх. Тот самый страх, который он испытывал в бою, когда видел, как падает замертво его товарищ. Страх необратимой потери.

— Что... это значит? — его голос стал глухим.

— Это значит, что у меня есть шанс вернуться домой, — сказала Николь, и каждое слово царапало ей горло.

Его лицо окаменело. Он смотрел на нее так, будто видел впервые. Будто она вдруг снова стала для него чужой, непонятной, пришелицей из другого мира.

— Вернуться... домой? — переспросил он, словно не понимая смысла этих слов. — Но... твой дом теперь здесь. С нами. Со мной.

— Андрей, там... там моя мама. Мои друзья. Вся моя жизнь, которую я знала до того, как оказалась здесь. Я думала, что потеряла ее навсегда. А теперь...