Прогулки по времени

ПРОЛОГ. МОЛИТВА СОЛНЦУ

ПРОЛОГ

МОЛИТВА СОЛНЦУ (ПОЭТИЧЕСКАЯ ПРЕЛЮДИЯ)

К облакам, к немой вершине
Воскурился пар вдали. -
Над руинами твердыни
Дымкой тает сон земли…

Ключ у отчего порога,
Змейкой косы заплетя,
Песнь творит во славу бога,
Светлою слезой блестя.

Солнце-лев, почуяв запах
Трав, что мёдом луг кропят,
На высоких мягких лапах
Мчится в дом – проведать львят.

А восторженные травы
В рос прозрачном хрустале
Царственным сияньем славы
Приклоняются к земле… -

И над гривой в небосводе -
Сонм лучей, - что копий строй:
Белый диск щитом восходит
Средь долины золотой.


ЧИСТАЯ ПЕЧАЛЬ ЗАКАТА

В тот вечер, когда над Хахмати опускались тени, и праздничные костры бросали на стены зыбкие отблески, я, Мелх-Азни, пряталась в углу дома Мгелы, скрыв лицо в ладонях. В сумеречном полумраке свет факелов мерцал, словно звёзды на ночном небе.

Где-то рядом, на крыльце, Тариэл, спаситель мой и похититель, перебирал струны пандури [1], и в каждой ноте слышала я зов судьбы, которой не могла противиться. Длинные его пальцы танцующими бабочками порхали по струнам, извлекая мелодии, полные печали и надежды. В воздухе витал аромат дождя, и среди вечернего покоя лилась лишь музыка...

Я вспоминала: когда-то, в детстве, мне снились такие вечера. И, когда во святилище я стояла вместе с наставником у священного огня, ветер приносил мне голоса предков — шёпот их был похож на музыку, что струилась сейчас из-под пальцев Тариэла. Тогда я не знала ещё ни любви, ни вины, ни страха, — жила во мне лишь ясная тоска по солнцу, которого не хватало в каменных стенах замка Эрдзие-Бе и святилища Тушоли.

Теперь же, не успев стать ни жрицей, ни жертвой, я узнала цену жизни, вырванной из рук смерти. Всё было во мне новым: имя, одежда, даже дыхание. Я чувствовала себя пришлой в этом мире, где каждая трещина в стене, каждый узор на ковре хранили память поколений, к которым я не принадлежала. Но Тариэл смотрел на меня так, будто я была для него всей землёй и небом, — и это было так страшно, так сладко...

Скрывшись в тени за мощным дедабодзи [2], я исподтишка наблюдала за Тариэлом. Сердце моё билось в такт его игре, и я в который раз ловила себя на том, что мой взгляд против воли снова и снова возвращается к музыканту... Я знала, что должна сопротивляться этим чувствам; но как можно бороться с тем, что кажется естественным, как само дыхание?!

Я не просто смотрела на него — вглядывалась в саму себя, будто в тёмный колодец. Там, глубоко — дышал страх, возле него — тихо восставала из пепла, словно по крупицам сама себя собирала, благодарность, и тут же, рядом — разгорался теперь такой огонь, что от одного лишь помысла мне становилось жарко. Я знала: там, в глазах всей Мелхисты [3], я перешагнула через черту, которую не переступают дочери моего рода. И всё же — ничего не было во мне сильнее той нежности, которую вызывали во мне эти длинные смуглые пальцы, зелёные его глаза, звук его имени, похожего на взмах пламенного крыла: Тариэл.

Перед яствами и песнями, перед шумным двором и звонкими тостами совершились надо мной обряды дакочва [4], крещения и обручения. Мгела провёл меня за каменную ограду, обсаженную деревьями, к местному ц1ив [5] — туда, куда здешним женщинам заходить было нельзя, можно было лишь мне одной, ибо прежде была я девой святилища, а средь них — чужой и ужасом отмеченной.

Мгела посмотрел сквозь меня долгим взглядом, в котором чувствовались и снег, и огонь... Я дрожала, как лист в ущелье, где теснятся ветры, но ступала за ним покорно, след в след, чуть поднимая полы тяжёлой ткани, как учат ступать жрицу… даже если я ею так и не стала.

- Дочь солнца, — сказал, обернувшись ко мне, Мгела, и не по-чеченски, и не по-пховски, а так, будто камень заговорил на перекрёстке дорог, — тень твоя была в Эле [6], имя твоё прожгло след на чёрной воде. Я заберу из твоего дыхания то, что не твоё, и оставлю то, что дано тебе.

Он окурил меня можжевеловым дымом — тёплый, терпкий кустарник из моего детства, но каждая искра в этом дыме была будто письмом из верхнего мира. Он долго молился — негромко, но слова его, верно, знали дорогу: они вошли во мне туда, где ещё шевелилась тень Эла, и вынули её, как занозу. Затем, — быть может, то было в смертном бреду или во сне? — я сбежала от него и кружила по святилищному двору, пока не упала. Мне представлялось, будто небо горит и распадается надо мною... Всё было багрянцем, и казалось, что древние стены Хахмати, разрушаясь, принимают меня в лоно своих предков.

Я металась по двору, не узнавая ни человеческих лиц, ни собственных рук, — лишь где-то вдали, на краю горизонта, словно остывающий уголёк, из дверей святилища светился старый каменный крест, затенённый мыслями о пращурах, о божественном заступничестве. Нечто древнее, неконтролируемое затрепетало во мне — жилка во влажной глине, несказанная сила, тянущая к истоку и к гибели... В тот миг я закричала — не своим голосом, не своей болью, и во мне восстала вся кровь, вспомнилась вся память рода — от Ирландского моря до селенья Цайн-Пхьеда… Я даже не поняла, сама ли я кричала тогда — или земля под моими ногами.

Но сквозь дым и плач камней, сквозь вой туманного ветра крик мой оборвался. Мгновение — и я не была уже сама собой: ветхая рука была возложена на моё чело... Мгела прочёл молитву, что звучала и как псалом, и как заклинание; щепоть соли приложил к моему лбу, и солёная, раскалённая боль сладким облегчением отозвалась в израненном сердце. Потом он обливал меня трижды из ковша тёплой водой, пахнущей травами, и проводил по устам моим каменным крестом, взятым из глубокой внутренней ниши в стене святилища. Голос хевисбери [7] был сух и ясен:
- Имя тебе — Мзекала... Кто звал тебя иначе — да забудет. Кто найдёт тебя — да увидит солнечный знак, от которого не уйти.