Прогулки по времени

Глава 28. Княжна пастушеских грёз

«- Родне своей ты нужен, а вот княжеской семье — нисколько! Слишком много ты мечтаешь о чудесах, Мима! Жизнь не всегда идёт по нашим планам. Смирись и займись тем, что есть у тебя сейчас. Подумай о своей матери, о своих младших братьях и сёстрах, которых нужно содержать! У нас есть и обязанности пастуха, которые нужно выполнять, не забывай об этом! — Байди покачал головой, глядя на своего товарища с добротой и сочувствием.

Суровые, строгие силуэты гор стояли недвижимо, как древние жрецы, давно обратившиеся в камень. Окутанные мягкой дымкой, они величественным кругом возвышались над долиной, в которой утопало село Цайн-Пхьеда... Ветер, опьяневший от утренних ароматов чабреца и горного шалфея, шептал незримым голосом, запутываясь в густых зарослях рододендрона, и лишь облака, словно призрачные стада, неторопливо пересекали ущелье.

Здесь, в сердце Мелхисты, природа блистала всеми красками весны. Стоял месяц Тушоли-бутт — время, когда земля начинала цвести и благоухать, точно красавица, пробуждающаяся от долгого зимнего сна. Цветочная мозаика покрывала луга, переливаясь всеми оттенками, будто россыпь ярких самоцветов. Растения нежились на широком просторе, и искрящаяся роса лежала в их лепестках. Её маленькие драгоценные кристаллы отражали солнечные лучи, создавая образ некоего сказочного мира. Вечерняя весенняя заря медленно разливалась по небесам, окрашивая их в алые и розовые оттенки, словно бы сама Тушоли своей кистью касалась природного холста... Всё живое ликовало в предвкушении большого праздника в честь покровительницы любви и плодородия.

Воздух был пропитан сладким ароматом, смешивающимся с прохладным дыханием вершин. Дымные золотящиеся облака, словно туманное покрывало, окутывали зелёные берега горной речки Меши-хи и курились у самих вод... Вдали виднелся густой сосновый лес.

На крутом склоне, усыпанном россыпью глыб, располагался маленький невзрачный кош — приют пастухов, сложенный из камней. Сторожевыми псами вокруг лежали камни, а над ними словно вытягивалась в небеса голубоватая сигнальная нитка — свидетельство о том, что убежище заселено. Этот лазоревый дымок напоминал об уюте внутри, о тепле домашнего очага, о простых радостях пастушеской жизни... Ниже, в объятиях бархатистой и мягкой, словно изумрудный шёлковый ковёр, травы, расстилалась тихая котловина; там, мирно жуя сочные побеги, паслись овцы — серо-белые, как речная галька после весенних потоков.

Тени от хребтов ползли вниз, переплетаясь с солнечными лучами, натянувшимися, как золочёные струны небесного пондура... Присев на мягкую траву, наслаждаясь теплом весеннего дня и вдыхая сладкий аромат весны, два пастуха вполглаза наблюдая за отарой. Они устроились под раскидистыми ивами, в задумчивости склонёнными над зеркальным родником. Шелест листьев, вместе с мелодичным плеском ручья, ненавязчиво вплетался в неспешный разговор двух друзей.

Мима, сын вдовы Дахки, всегда чуть отстранённый и одолеваемый внутренней тревогой, сидел на замшелом камне, будто стремясь слиться с горным пейзажем. Парень был долговязым и худощавым, точно жеребёнок, случайно забредший в крутые горы; все движения его казались отрывистыми и нескладными. Узкие, впалые его щёки испещрены были шрамами от оспы, походившими на следы мелкого дождя, навечно отпечатавшиеся на каменистой почве. Кривоватые зубы торчали вразнобой, и потому улыбка, которую он так редко позволял себе, выглядела неуклюжей, вызывая у односельчан насмешливую жалость или презрительное снисхождение. Одежда, грубо сшитая и заштопанная сотней заплат, висела на нём нелепо и безыскусно; полустёртый войлочный башлык сидел слегка набок, скрывая спутанные волосы цвета горелого вереска. Мима был ещё молод, но уже обременён заботами. Он занял место старшего в своей семье, оставшейся без отца.

Зато глаза молодого пастуха были глубокими и живыми — они сияли тихим восторгом и одновременно прятали безнадёжный сумрак страсти, обречённой на молчание... Уже долгое время он был пленён недоступной красотой княжны Мархи, дочери гордого Олхудзура, которая стала для него и сладкой отравой, и горчайшей скорбью. В его памяти то и дело всплывал тот день, когда он впервые увидел её на роднике, когда они оба были ещё детьми.... Она стояла у воды, прекрасная, как весенний лепесток, купающийся в солнечных лучах, с иссиня-чёрными косами, струившимися в ветре, с очами, тёмными и глубокими, как два бездонных омута в ясный день... С тех пор образ её не покидал Миму ни на мгновение, и он не мог думать ни о ком другом. Охваченный очарованием природы, он размышлял вслух, но сердце его было переполнено чувствами, которые он не мог выразить словами…

- Байди, — тихо заговорил Мима, не отводя взгляда от горизонта, — помнишь тот день, когда мы впервые встретили тут Марху?! С тех пор моя душа не знает покоя.

Подпасок Байди, его верный помощник, лежал неподалёку на спине, вдыхая аромат цветущего разнотравья и безмятежно разглядывая синеву небес, чуть тронутую перистыми облаками... Он взглянул на своего товарища с весёлой усмешкой.

- Ты опять о ней думаешь, — неодобрительно отметил Байди, вынимая травинку изо рта и пуская её по течению ветра. — Конечно, как можно забыть такое?! Ты тогда так растерялся, что едва не уронил свой шодаг в воду!

Мима грустно улыбнулся:
- Да я и на шал-шодаге [1] ради неё играть выучился, чтобы выражать свою любовь через музыку… Но что толку?! Ей было всего двенадцать лет, когда я увидел её впервые здесь, у ручья... Мне её никогда не забыть, а она… отвернулась от меня после глупой размолвки на ровном месте! Теперь вместо себя она посылает за водой служанок…

Байди нахмурился и тут же усмехнулся:
- Ты, Мима, как и всегда, витаешь в облаках. Ну, когда ты поймёшь, что между вами — огромная пропасть? Твоя Марха — дочь могущественного князя. С чего бы Олхудзуру согласиться на её брак с тобою, пастухом?! Как ты думаешь, что он скажет, если как-нибудь узнает о твоих чувствах к его дочери?! Ты же знаешь, что у тебя нет ничего, кроме овец и этих шодагов!

Мима не осознавал, что сердце Мархи, возможно, навсегда останется для него закрытым… Сейчас он самозабвенно говорил о ней, едва угадывая присутствие товарища рядом. Слова его лились, как мелодия, в которой звучали любовь и тоска:
- Она ступает так легко, словно ноги её не касаются земли… Ты представляешь, Байди, когда она проходит по селу, даже птицы замолкают и разлетаются, уступая ей дорогу, — печально улыбался Мима, поглаживая траву тонкими, нервными пальцами.

Байди же выглядел более практичным и рассудительным, чем Мима. Он не отрывал взгляд от стада и не утруждал себя пустяками.