Прогулки по времени

Глава 30. Роса лепестков, что коснулись меча

«Дом медленно наполняется тусклым, синеющим светом. Рассвет лёгким покровом опускается на каменистые склоны Мелхисты, а я проснулась раньше всех. Сквозь тонкую щель в ставнях струится свежий ветер с гор, и в нём терпкий запах шалфея, сырой земли и горечь полыни — чуть заметная, как дуновение...

Едва коснувшись оконного проёма, в комнату вползают тонкие, неторопливые, неуверенные лучи. Они, словно робкие, стеснительные дети, впервые переступающие порог чужого дома, — боятся потревожить мой сон, но я уже не сплю — с той самой минуты, когда первая, едва уловимая птичья трель проклюнулась где-то за стеной. Тело — удивительно лёгкое, но в груди, под рёбрами, трепещет неведомый, сладко-горький огонь, и вся я, от кончиков пальцев до затылка, кажусь себе живым, дрожащим цветком, который вот-вот развернёт лепестки под веянием дня...

Я проснулась, будто в дымке, в зыбкий предутренний час, тени ещё не рассеялись, а солнечный луч только-только целует край башни... Сердце бьётся неровно, — в нём завёлся пугливый птенец… нет, много, целая стайка. Вся я стала ломкой, как тонкая веточка персика, едва тронутая ветром. В груди — сладкая боль, в теле — невидимый огонь, который не сжигает, но тихо томит. Я словно становлюсь прозрачной, и вся насквозь соткана из света и трепетного ожидания...

Утро в Мелхисте начинается с тумана, белого и лёгкого, словно тонкая кисея. Сквозь него пробираются первые золотые лучи солнца, трогая верхушки орешника и старых яблоневых деревьев у стен замка... Я проснулась ещё до того, как петухи возвестили о начале нового дня, и лежу, прислушиваясь к собственному дыханию, к стуку сердца, который отдаётся в груди глухим, тревожным эхом.

Утро разливается по покоям замка нежно и лениво, его молочная дымка скользит по коврам, вместе с запахами трав, собранных нами с Чегарди в дороге и развешанных теперь по высоким стенам. Сквозь окно в комнату струятся полосы золотистого света, ложась на мои руки, на лицо — на всё, что во мне этим утром: я нахожусь будто в зыбкой границе между сном и явью... Я лежу, задерживая вздох, не смея шевельнуться, будто сама уже стала частью этого едва заметного света, тонкой нитью сшивающего ночь и день. Кажется, даже сердце моё бьётся не в груди, а где-то в самом воздухе, и трепет его разносится по всему дому, по старым стенам, по каменным плитам пола, по балкам потолка... Я не знаю, как проживу этот день — и хочу, чтобы он не начинался, и одновременно жажду его, как истомившийся путник жаждет глотка воды.

В это утро я чувствую себя и младше, и старше сразу. Я слушаю, как сердце моё стучит, будто кто-то чужой, притаившийся в груди, играет с моей душой в прятки… Я лежу, не смея пошевелиться, и думаю о Тариэле. Вчерашний день весь был опалён его взглядом, его голосом, его образом — и я снова и снова переживаю всё заново.

Вчерашний день весь был как сон, но всё в нём было слишком ярко, слишком остро, чтобы быть сном: тяжёлый, пьянящий запах свежей травы, когда я, смотрела, как Тариэл тренировался с мечом — легко и смело, почти играючи, в тунике с распахнутым воротом, и все движения его были полны странной смеси простоты и отточенного достоинства. Я стояла у него за спиной, замерла и долго смотрела, не в силах оторваться, не смея даже дышать. Движения его были полны силы и какой-то особенной, неведомой мне красоты. Он, будто играючи, выбрасывал вперёд руку, и кисточки его пояса взлетали в воздух, и мускулы на загорелой груди и на плечах перекатывались под кожей... О, как он был прекрасен! Он был похож тогда на танцующее солнце... Грудь его казалась выточенной из живого янтаря, каждый взмах его меча был для меня ударом в сердце…

Я была уверена, что он не видит меня, - но он резко обернулся вдруг, и глаза его, ясные, пронзительные, остановились прямо на мне... С мечом в руке, грациозный и сильный, он встретил мой взгляд — и весь мир тогда исчез, остался лишь он, и я — беззащитная, открытая перед ним, как цветок под порывом ветра. В тот миг я, казалось, перестала дышать: всё во мне сжалось, словно я стояла на краю обрыва, а подо мною была неведомая бездна… Я чуть не вскрикнула, кровь бросилась к лицу…

В тот миг казалось мне: я исчезаю — растворяюсь в воздухе, в солнечном мареве, в его зелёных глазах, и, если только он подойдёт ближе, я упаду к его ногам, как срезанная трава... Хотела убежать - ноги не слушались. Лишь когда он улыбнулся, с каким-то нарочитым вызовом, заговорил со мной, - я, вся горя от стыда и страха, вырвалась из его взгляда, будто серна из тенёт. Я кинулась прочь, едва не споткнувшись о собственную тень, и скрылась в прохладных зарослях сада. Я убежала тогда от него, не помня себя, с жаром на щеках, с дрожью в коленях, но сама чувствовала, что в груди моей сердце бьётся так, будто хочет выскочить наружу, к нему, прильнуть к его рукам…

Он не сказал мне потом ничего, лишь на миг взглянул — так светло... С тех пор не могу забыть этот взгляд — то ли суровый, то ли ласковый, в котором что-то заставляет меня замирать и сгорать одновременно... С тех пор, мне кажется, я и не принадлежу себе больше... Теперь мне не по себе: неужели он всё понял, а если — понял… что же подумал обо мне?!

А я боюсь даже думать о нём теперь; мысли сами стайкой испуганных бабочек возвращаются к нему снова и снова. И тогда тело моё, не спрашивая воли, замирает, а щёки наливаются жаром — я прячу их, зарываясь лицом в кошму, чтобы никто не увидел, какая я теперь… Какая же? — сама не знаю. Я слушаю, как поют в селе петухи, как ржут кони, как лают вдалеке собаки, как хлопают внизу ворота, как Хоси расчищает в саду дорожку, — и сладкие напоминания о Тариэле мягко разрастаются во мне, как горные травы в росе, наполняя каждую мысль блеском пронзительной радости и тонкой боли...

Я поднимаюсь медленно, с опаской, будто любое движение может разбудить не только меня, но и весь мир, и, осторожно ступая босыми ногами по холодному полу, подхожу к блестящему медному подносу на стене — он отражает предметы неясно, точно озёрная гладь в пасмурную погоду. Я долго перебираю свои скромные наряды, тереблю вышивку на рукавах, глажу ладонью волчьи зубы и когти на старом обережном ожерелье — том самом, что когда-то, в детстве, кто-то повесил мне на шею для защиты. А мои туьйдаргиш… Позавчера я нечаянно их сломала, а теперь из-за этого открылась теперь во мне новая, пугающая и сладкая сила...