Прогулки по времени

Глава 31. Кольцо с орлиной головой

«Кольцо с орлиной головой поблёскивало на пальце загорелой руки, что лежала на рукоятке. На поясе с серебряными бляшками висел украшенный резьбой кинжал…
В дверях сарая стоял хьевди Леча, сын князя Олхудзура. Лицо его было холодным и суровым.

Сарай, наполненный густым запахом прошлогодней соломы, казался в предутренней тьме глухим, точно склеп, где дремлет отдалённая память рода. Лунный луч, прорезавший мрак через щель в обшарпанной доске, дрожал на лице Пхагала. Узник лежал, откинувшись на связку соломы, как беспокойный, снедаемый болью зверь, чей дух вот-вот вырвется в дикий мрак, где не обретёшь ни прощенья, ни покоя. Тело его стягивали крепкие путы — он то вздрагивал во сне, то стонал от боли, то кривил губы: в усмешке ли, в гримасе... Сквозь сонный полуобморок, на границе яви и томительных сновидений, чудилось ему опять: чужие шаги, чужой взгляд...

Пхагал резко сел, ещё во сне, и очнулся, злой и насторожённый, когда дверь сарая заскрипела от приближавшихся тяжёлых шагов... Высокий, широкоплечий силуэт возник вначале в проёме, — сама ночь, свившаяся в человеческую фигуру, — потом шагнул внутрь, в запах слежавшейся соломы, закрывая дверь за собою…

- Знаешь ли ты, кто я? — прервал молчание Леча.

Блеснул вблизи металл — серебряная полоска кольца с резной, чернёной орлиной головой.
Княжеское кольцо.
Бесстрастно-тусклая жила на руке, лежащей на эфесе кинжала — символа власти и угрозы... Пхагал впервые тогда увидел Лечу — и не мог спутать ни с кем: так держатся только княжичи, рождённые с убеждением, что на их поступках покоится имя предков.

Пхагал, не смея поднять головы, смотрел не в глаза его, а на кольцо, будто во взгляде серебряного орла таилась решимость и сила семьи — князя Олхудзура и всей их породы. Собственная гордость гнула его шею, но в голосе прорезался невидимый надлом:
- Говорят, рука у тебя тяжёлая, хьевди, а оскорблённая память долговечнее ветра в ущелье.

Леча окинул узника пристальным, сдержанным взором, будто измеряя и приговаривая одновременно... Взгляд молодого хьевди был мрачен, как надвигающаяся разорванная туча. В нём читалась решимость. С минуту оба молчали: в этом молчании между связанным вором и княжичем лежал целый век — век предрассудков и кровных клятв, век боли, которой нет прощения, век позора, который невозможно отмыть ни одной молитвой!

Леча приближался, ступая медленно, без лишних жестов — как полагается мужчине, принимающему на себя вину семьи за тайный суд... Он подошёл ближе, и падавший из окна лунный свет озарил твёрдые черты. Рука княжича играла с кинжалом… Не вынимая лезвия из ножен, он постучал эфесом по опрокинутой липовой колоде, на которую взобрался Пхагал.

- Джамболат из Г1ебартойн-мохк, - начал Леча тихо. - Или мне лучше называть тебя иначе?

Пхагал вздрогнул, не смог скрыть удивления:
- Ты… всё знаешь?

Леча кивнул, не сводя с него глаз:
- Мне уже рассказали. Ты виделся с нашей сестрой тайно, нарушая обычаи и законы... Джамболат! Не за тем я пришёл, чтобы угрожать тебе пустыми словами. Я пришёл напомнить: здесь замешана не твоя лишь судьба. Ты не один со своим грехом — вокруг тебя люди, чьи честь и имена дороже самой жизни.

Он на минуту замолчал, внимательно вглядываясь в потемневшее, распухшее от пчелиных укусов лицо узника:
- Послезавтра на суде спросят тебя старейшины, что подвигло тебя украсть коня княжеского гостя, — ты обязан сказать им правду. Но об ином не говори ни слова. О встречах твоих с девушкой, о дороге, по которой приходил ты ночами в замок, о той, чьё имя тебе хочется произнести в оправдание — забудь. Ни один шаг моей сестры, ни один вздох её пусть не сорвётся с твоих уст! Не выдавай её тайну, которую можно ещё уберечь от огласки.

Пхагал скривился, в голосе его проснулись сдержанная ярость, тоска и презрение:
- А если я не захочу послушаться, элан к1ант [1]? Может, мне легче выпустить ваши тайны на равных с признаниями моей души?!

Леча медленно наклонился, чтобы его слова падали прямо в ухо связанному:
- Ошибаешься, если думаешь, что имя княжеской дочери может стать для тебя забавой, оружием или торгом. О сестре не узнает никто, если ты промолчишь: за этим я прослежу. Если же слово твоё полетит по ветрам — вспомни о тех, кто может не вынести суда, чья жизнь рушится от одного крика. Промолчишь — живым выйдешь, своё преступление понесёшь, но не чужое горе.
- Сестру защищаешь, да? А честь как же, элан к1ант?

В голосе Лечи прозвенела сталь — искренняя, горячая:
- Честь не для того дана, чтобы бросаться ею на ветер. Честь — самый тяжёлый камень на сердце. Вынести до конца его сможет только тот, кто любит по-настоящему. Я не дам опорочить сестру, хоть самому мне станет хуже. С твоей стороны никто не спас бы её, а я — обязан. Это не долг брата только — это долг рода. Промолчишь — только в изгнание уйдёшь, жить будешь, а затянешь Марху в свою погибель — крови не миновать.

Пхагал посмотрел на княжича, пытаясь уловить намерение в его глазах:
- Чего ты хочешь от меня?
- Молчания, - ответил Леча, то выдвигая свой кинжал из ножен, то вкладывая его обратно. - На суде будешь говорить лишь о краже коня. Не упоминай имени моей сестры и избавь её от позора.

Пхагал, с трудом приподняв подбородок, взглянул на Лечу:
- А что будет в случае, если я откажусь?! — с вызовом спросил он.

Леча, нависший над ним, как тень, прислонил острие кинжала к его шее:
- В таком случае лично я позабочусь о том, чтобы жизнь твоя закончилась раньше, чем ты успеешь произнести её имя! Не затрагивай чести нашей семьи и не навлекай беды на Марху. Это тебе ясно?

Пхагал ощутил холод стали у собственного горла и понял, что собеседник сейчас как нельзя более серьёзен.

- Ладно, — выдохнул он. — О Мархе я не скажу ни слова. Но что будет со мной самим?
- Суд старейшин решит твою судьбу, — холодно ответил Леча, отводя клинок и убирая кинжал в ножны. — Теперь молчи и жди. Надеюсь, здесь ты не натворишь ещё чего-нибудь нового!