Прогулки по времени

Глава 36. Ловдзарг в честь Тушоли

«Вихрем цветным подхватило нас веселье. После обрядов у святилища, молодёжь и музыканты двинулись вперёд пёстрым потоком, сбегающим с гор – вниз по тропинке, которая вела через ручей и заросли трав, с котомками, полными провизии, с бурдюками, набухшими от напитков, с музыкальными инструментами, притороченными к плечам и спинам. Мужчины несли в долину котлы для варки мяса и бурдюки с пивом, женщины — торбы с лепёшками, подростки гнали баранов и коз, обречённых на заклание, и несли домашнюю птицу. Шум и гомон шествия разносился по ущельям, вспугивая горных ласточек и орлов. Впереди ждало выбранное для игрища место – священная долина Узум-меттиг, где должна была состояться главная часть торжества

Когда поднялись мы на последний перевал, у меня перехватило дыхание. Зелень долины обрушилась на взор, словно внезапное счастье – такой яркой, такой свежей она была после зимних серых туманов. Долина Узум-меттиг распростёрлась перед нами, как огромный шёлковый истинг, брошенный к подножию неба. Тёмно-серые скалы окаймляли долину с трёх сторон, подобно стражам, охраняющим сокровище. Хребты вздымались, дерзкие и нетерпеливые, будто застывшие в камне волны древнего моря, а вся долина покоилась между ними, как затерянная кхера чоь [1] – колыбель земли, которую боги хранили от бурь и невзгод для людских радостей.

В Мелхисте готовились к празднику задолго до его прихода – с той же тщательностью, с которой невеста готовится к первой встрече с женихом. Я с детства помню, как недели за две до назначенного дня жители Цайн-Пхьеды поднимались ещё до первых петухов и принимались белить стены своих домов снаружи и внутри. Так повелось с незапамятных времён: к приходу Тушоли каждый дом должен сиять белизной, чтобы богиня могла увидеть в нём своё отражение.

Все сёла погружались в очищение и обновление. Женщины выносили во двор бронзовые подносы и медные котлы, которые обычно стояли в затемнённых нишах, и натирали их до такого блеска, что в них легко можно было увидеть собственное отражение. Эта медь, выставленная на солнце, отражала его лучи и посылала красные отблески в небо – так горцы призывали бога солнца пробудиться от зимней спячки, набраться сил и согреть остывшую землю... Казалось, аулы горят, охваченные медным пламенем!

Перед праздником воздух в сёлах сгущался от ожидания. Люди готовились встретить Тушоли, как полагалось по обычаю предков. Каждая хозяйка отбирала для праздничного стола лучшие продукты, хранимые с осени: овечьи и козьи сыры, обложенные горными травами; душистое мясо, вяленное на зимних ветрах; мёд, собранный с самых неприступных скал, где пчёлы кормятся нектаром цветов, не ведомых долинам.

Женщины суетились и спешно месили тесто. В каждом доме готовили даьттаха и пекли обрядовые лепёшки — три круглых, ч1апильгиш, и одну треугольную, боджольг. В каждом доме также пекли далланаш, особые пшеничные лепёшки, начинённые смесью из творога, лука и нутряного сала — символ жизни и изобилия. Мужчины же разливали в меха сваренный заранее них, посвящённый богам, и араку, посвящённую душам мёртвых.

Всё это богатство выносилось на общий стол. И в этот день не было в горах голодного – ведь голод в праздник Тушоли считался бы оскорблением самой богине. Старейшины следили за тем, чтобы сироты, вдовы и одинокие старики получали лучшие куски. У нас Хасса часто повторяла: «Если в твой дом не постучится в этот день странник, отнеси часть еды тому, кто одинок – иначе Тушоли не благословит твой очаг».

Долина Узум-меттиг, всегда тихая, взорвалась звуками музыки, смехом и песнями. С первыми лучами солнца юноши начинали разжигать костры – в честь светила, в честь тепла и плодородия. Каждый костёр стремились сделать выше и ярче предыдущего – ведь по древнему поверью, тот, чьё пламя поднимется выше, будет благословлён богиней в делах любви. Пламя этих костров было не только источником тепла – оно очищало души от зимней скверны, от злых мыслей и тяжёлых снов, накопленных за долгие месяцы холода.

Вокруг этих огней разворачивалось настоящее пиршество жизни. Участники резали жертвенных животных, в огромных котлах варили мясо, готовили шашлыки. Деревянные кубки и ковши наполнялись хмельными напитками них и куомал, и начался всеобщий пир. Затем наступила очередь развлечений — увеселений, игр, танцев, спортивных состязаний и конных скачек. Впереди были многие забавы, которых с нетерпением ждали и стар, и млад. В тот день мне тоже разрешили остаться на поляне — под присмотром, конечно; наставник был где-то рядом, невидимый, но ощутимый, будто камень у тропы.

* * *

Старейшина Гинардук, выступая в роли таман-да [2] — распорядителя праздника, вышел в центр поляны.

- Теперь, — объявил он, — настало время испытать силу и ловкость наших джигитов! Пусть начнётся говраш хахкар [3]!

По поляне пронёсся возбуждённый шепоток. Скачки были одной из самых любимых забав на празднике Тушоли. В них проявлялись и мастерство наездников, и сила коней, и удаль молодых джигитов, стремящихся показать себя перед девушками.

Все потянулись к широкой долине, раскинувшейся за праздничной поляной. Там, на ровном участке, окружённом холмами, уже готовились к состязаниям всадники. Они проверяли подпруги, ласково похлопывали своих коней по шеям, переговаривались друг с другом — кто с шутками и смехом, кто с напряжённой сосредоточенностью.

Первым было объявлено состязание с бараном. Две группы всадников, по пять человек в каждой, выстроились на противоположных концах поля. В центр вынесли тушу барана — большую, тяжёлую, только что освежёванную. Гинардук бросил её на землю, и по его сигналу всадники сорвались с места.

Они неслись с двух сторон, как два потока горной реки, сшибающиеся в узком ущелье. Первым до туши добрался Сей, страж Башни могильников — его вороной конь словно летел над землёй, едва касаясь её копытами. Сей наклонился с седла, подхватил тушу одной рукой и перекинул её через седло перед собой.