Прогулки по времени

Глава 37. Танец на краю пропасти

«Солнце клонилось к западу, окрашивая верхушки гор в нежный розовый цвет. Всё, что происходило тогда в долине Узум-меттиг, напоминало мне сон: праздник Тушоли растекался широким, бескрайним светом под небом, и всё в природе, казалось, вступало со мной в сговор: облака неслись по небу, будто белогривые горные кони, выпущенные на волю, а ветер ласкал мои щёки прикосновениями, напоминающими мягкую шерсть новорождённого ягнёнка... Я будто скользила в этом дне, не чувствуя под собою земли, а сердце моё, едва пробудившись, трепетало, как жёлтый мотылёк, жаждущий сгореть ещё до наступления сумерек. В такие мгновения граница между сном и явью истончалась до прозрачности горного ручья.

Я звенела вся, как первая капля в роднике. Каждый взгляд падал искрой мне на кожу. Светлые блики, по-весеннему острые, пробегали по рдяному шёлку Тийниного курхарса [1], отражались в синих глазах Седы… Среди криков, под смех толпы, сквозь тревожные отсветы костра, я всё искала в толпе лишь его — Тариэла. Всякий раз, когда он приближался вдруг, лёгкий, пружинистый, я вся дрожала, сердце моё ухало, как бешеное, и в груди начинался невидимый пожар. Я не могла больше ни дышать, как прежде, ни стоять спокойно, ни даже спрятаться целиком за свой наряд… Легче было бы — за тонкую дымку тумана!

Первый раз — скачки. Тариэл взмыл в седле, будто был выкован из самого солнечного луча, чёрные кудри его развевались за спиной тонкими ручейками... Он, Леча и Сей с Логом, стражи Башни, — шли друг с другом вровень, острые, словно молодые кинжалы. Но Тариэл один был среди всех, как орёл среди галок.

Солнце вспыхивало на острейшей его скуле, глаза были зелены, как трава в моём праздничном венке, — и я забыла о времени, сжималась в комочек, прикусывала губу, сама не понимая, отчего мне то жарко, то зябко... А когда, взломав смехом толпу, вылетели из седла неуклюжие Шала и Шола — всё вокруг обернулось вихрем, и я впервые за утро чуть не рассмеялась в полный голос, забыв о собственных тревогах.

Во второй раз — музыка. Булa-пондурчи рвал струны пондура, резал воздух гортанным пением, всё у него было про бой и отвагу. А потом к нему вышел Тариэл, взял инструмент — и его голос оказался не острым, не хвастливым, — мягким, будто от сердца к сердцу протянутым тонким шёлком.

Он пел о весеннем роднике, о грусти разлуки, о небе, что смотрит сквозь дым над костром — всё это звучало у меня под кожей и внутри, будто кто-то невидимый прикоснулся к самому сокровенному, к тому тайнику, где живут детское счастье и страх... В этот миг мне хотелось спрятать глаза в ладони, сжаться в пустоте: я понимала, что в эти минуты он видит сквозь меня всё, что тайно роится в порубежье меж душой и телом.

Я была вся — дрожь, вся — неведомое томление, вся — пугливая, мучительная радость... Я чувствовала каждую жилку своего тела, и в то же время мне казалось, что я исчезаю, растворяюсь, становлюсь только дыханием, только слезой, только трепетом...

Всё во мне было открыто миру — и миру же страшно уязвимо. Я знала: стоит лишь кому-то прикоснуться к этой тайне — и я рассыплюсь, исчезну, как утренний туман над Узум-меттиг. И всё же я не могла, не хотела отречься от этого чувства, от этой муки и сладости, в которой было всё: и страх, и восторг, и надежда, и безысходность.

А в-третьих — потом начались танцы, и вскоре совершилось предначертанное мне…

* * *

Празднество Тушоли достигло своего апогея. Музыка звучала отовсюду, словно сами горы вдруг обрели голос и пели древние песни, передаваемые из поколения в поколение. Воздух, наполненный ароматами горных трав, мёда и свежевыпеченного хлеба, казалось, дрожал от избытка жизни... Тем временем в долине Узум-меттиг начинали зажигать костры — наступало время самой желанной части праздника. Время, когда сердца открываются навстречу новым чувствам и неожиданным встречам, время песен и долгожданных танцев!

Старейшина Гинардук поднял руку, прося тишины, и голос его, подобный шороху листьев под ветром, разнёсся над поляной:
- Теперь пусть молодость покажет свою красоту и стать. Пришло время оьзди хиелхар [2]!

По толпе прошёл шепоток предвкушения. Этот танец был не просто развлечением — это был древний ритуал, в котором мужчина и девушка показывали не только своё мастерство, но и достоинство, чистоту помыслов, уважение к традициям. Даже самые строгие старики не могли найти в нём ничего предосудительного, ибо в оьзди хиелхар не было ничего, кроме благородства и сдержанной красоты.

Я стояла под кустом ясменника, любуясь праздником издалека, — как всегда, лишь свидетельница, не участница веселья. Такова была моя судьба с тех пор, как наставник избрал меня в свои ученицы, чтобы передать мне тайное знание жрецов. «Ты должна научиться наблюдать, прежде чем сможешь действовать», — говорил он. И я наблюдала, впитывая каждый звук, каждое движение, каждую тень, падающую на землю... Так я могла видеть всех, но сама оставалась незамеченной в тени ветвей.

Невысокий, но стройный, точно молодая чинара, Тарх приблизился к краю круга со своим пондуром. Пальцы его, ловкие и сильные, коснулись струн, и первые ноты мелодии поплыли над поляной — лёгкие, как утренний туман, чистые, как родниковая вода... Рядом с ним встали Гери-вотанча [3] и Испай с шодагом, — неразлучные друзья и верные дружинники Лечи. Они начали тихо напевать вступление к «Танцу Аламат» — песне, которую они сочинили пару лет назад, и с тех пор всякий раз её пели на праздниках во время оьзди хиелхар:

Утра вешнего смиренье:
Струи тканей, нежность лент, -
Словно веточка сирени
Аламат в пятнадцать лет.

Все взгляды обратились к кругу, ожидая, кто же первым решится выйти на танец. И тут я увидела, как в круг медленно выходит Тариэл! Высокий, стройный, с гордой осанкой горного орла, он был подобен герою из древних легенд. Его тёмно-зелёная черкеска, перехваченная тонким серебряным поясом, и белоснежный башлык, небрежно переброшенный через плечо, выделяли его среди остальных мужчин, — так породистый скакун выделяется среди обычных лошадей. Его движения были неторопливы и исполнены такого благородного достоинства, что невозможно было отвести от него взгляд.

- Торол хих хаз вуол [4]! – выкрикнул кто-то.