Прогулки по времени

Глава 39. Когда две пятницы встретились

«Пламенем горела душа Мимы-пастуха.

Площадь посреди Цайн-Пхьеды лежала, как плоский камень на ладони гор, и сама гора Кёра-лам, казалось, была судьёй: стояла за селом тёмная, молчаливая, с бровями леса и белыми шрамами осыпей. Кругом — сакли, башенки, плетни; над всем — запах дымного навоза, парного молока и мокрой шерсти. У колодца шумела женщина в тёмном платке, но там шум был не о суде — о жизни. Суд происходил на середине, там, где была вытоптана трава и пыль веками впитывала человеческие голоса…

Была сдвоенная пятница. В тот день судили конокрада из Кабарды.

Джамболат стоял, согнув плечи, как человек, которого заранее приговорили взглядом. Удерживали его не верёвкой — честью: рядом с ним стояли двое молодых парней с копьями, и копья те не трогали его тела, но касались его имени. Лицо Джамболата было бледно, на висках — пот, будто он пробегал по лесу всю ночь. Он говорил быстро, сбивчиво, как человек, которому надо успеть словами вытащить себя из ямы, пока эту яму не засыпали камнями:
- Я клянусь костью отца… — бросил он взгляд на стариков у камней судилища, — клянусь хлебом… Я не хотел… только взял… мне надо было…

Судья Нийсо — старик с белыми усами и с лицом, как выветренный утёс, сидевший на низком камне, — не перебивал обвиняемого. Он слушал так, будто не слова слушал, а то, что под ними скребётся. Вокруг судьи стояли мужчины с опущенными руками, но глаза их были подняты, и каждый взгляд был — как лезвие кинжала.

Пастух Мима стоял ближе, чем было дозволено по его положению. Его пропустили к кругу потому, что он пришёл туда вместе с другими людьми, и потому, что пастухи в горах — тоже свидетели: они видят тропы и ночь, слышат дыхание овец во тьме... Мима держал свою папаху в руках и мял её пальцами до боли.

И вдруг взгляд его зацепился — как крючок за ткань.

Джамболат, объясняясь, поднял руку и вытер лоб. Вытер не рукавом, не ладонью — платком. Платок на миг белым мотыльком развернулся в воздухе, и в этот миг Мима увидел вышивку. Завитки буквы Ⴋ — «М», и солнце за облаком. Нитка жёлтая, нитка синяя, шов тонкий, девичий, неуверенный...

Мима не сразу поверил. Сердце его будто споткнулось:
«Нет… показалось?»

Но Джамболат, словно почувствовав чужой глаз, быстро и небрежно скомкал платок и затолкал в карман. Слишком быстро. Слишком виновато.

А Мима уже видел этот платок раньше. Он видел его в руках Мархи — элан йо1 [1], как называли её даже те, кто по крови не имел права произносить это слово вслух. Он видел, как рука её, с зажатым в ней платком, поправляла прядь под шалью, как смеялась княжна, пряча улыбку, словно этот платок был её маленькой крепостью…

«Платок дарят. Не каждому: лишь избраннику…»

Горло у Мимы пересохло. Он стоял и слушал, как задаёт вопросы судья, как отвечает Джамболат, как кто-то из толпы бросает слово «вор», и слово это падает в пыль, точно камень. Но внутри у Мимы поднималась другая буря — без слов, без закона, без стариков.

Он вспоминал недавний ловдзарг. Как он, Мима, выходил вместе с Байди на круг — на пастуший танец, лёгкий на вид и тяжёлый по смыслу: когда пятка режет землю, а плечо держит гордость, как копьё. Как он играл на шал-шодаге, стараясь вытянуть такую мелодию, чтобы даже камень заплакал — и чтобы Марха, сидевшая подле своих родителей, подняла на него карие глаза…

Но Марха… не подняла.

Она сидела, до пояса окутанная шалью, словно зима была у неё под кожей. То рядом с матерью и сёстрами, то с подругами — и почти молчала. А когда Мима, набравшись дерзости, подошёл заранее, тихо, почти шёпотом, чтобы никто не услышал, и попросил:
- Марха, выйди со мной… один круг… только один…

Она посмотрела на него так, будто он не человек, а пыль на её подоле:
- Т1аьхьависинчун дакъа цициго диъна [2], — сказала она, не повышая голоса.

И добавила, будто добила:
- Хьалха ехначунна хьер кхаьчна [3].

А потом — с той самой холодной улыбкой, от которой у Мимы внутри всё сжалось:
- Чоа дуьйхинчо со ца юьгу, г1овтал юьйхинчуьнга со а ца йоьду [4].

Слова её были, как камушки во рту — горькие, сухие. Мима тогда и сам не понял, почему вдруг вспыхнул не стыдом, а злостью. И, назло судьбе, назло ей, назло себе самому, пригласил танцевать Яхиту — дочь гончара Бошту из Комалхи, что весь вечер смотрела на него, Миму, как на праздник. И, когда Яхита вышла на круг, ликуя, и победно глянула на Марху, — Мима почувствовал сладкую, низкую радость: «Вот и насолил. Вот и увидела!»

Но Марха и тогда сидела, как тень, и молчала...

А теперь — платок её у Джамболата!

«Неужели… мой соперник — не приезжий пховец, не тот, о ком здесь все шепчутся по углам… а этот воришка?!»

Мима невольно взглянул на Джамболата снова. Тот говорил о бедности своей семьи, о долгах после смерти родителей, о младшем брате, которого надо кормить, и голос его дрожал... Но всё это уже не имело значения! В голове Мимы одна лишь мысль билась, как птица о камень: «Как вообще оказался он в замке? Как он взял этот платок? Кто мог дать ему?!»

Толпа вокруг судилища гудела тихо, как пчелиный рой: каждый шептал своё, но никто не заметил маленького белого знака, что на миг вспыхнул в руках конокрада. Никто — кроме Мимы.

Когда судья поднял ладонь, прекращая спор, и старики стали переговариваться между собой, Мима отступил назад, к краю площади, где стоял его подпасок Байди — парень, быстрый на язык и лёгкий на сердце.

- Ты видел? — Мима схватил Байди за рукав, почти встряхнул. — Видел у него платок?
- У кого? — Байди прищурился. — У вора этого, что ли, у Джамболата? Что мне до его платков, если ему сейчас, может, руки отрежут! Платок… Надо же! Хорошо, хоть не опять про княжну.
- Это был её платок, — Мима выдавил слова, будто кровь. — Мархи. Я узнал. Буква “Ⴋ” и солнце за облаком. Я раньше видел у неё.