Прогулки по времени

Глава 40. Тайны огня, сада и родника

«Человеческим мыслям не дано всё предвидеть заранее… Казалось бы, я приняла уже твёрдое решение не возвращаться больше в замок, а теперь, несмотря ни на что — снова направлялась с Мархой и Чегарди в Цайн-Пхьеду, так, будто не собственные ноги несли меня, а чужая воля подталкивала в спину. За плечами оставались сырые лесные тени, божественное древо и полянка валунов, где камни слушали слова лучше, чем люди. Там, среди ночных трав и прохладного лунного света, мне было проще: лес не требовал объяснений, лес принимал молчание. А замок — это всегда глаза, улыбки, намёки, переплетённые, словно виноградные лозы: попробуй-ка вырвись из них, порвёшь честь вместе с одеждой.

Марха шла рядом — лёгкая, уверенная, точно ручеёк, бегущий по камням. Она не тащила меня за рукав, не приказывала; она делала хуже — говорила так, что я сама начинала считать возвращение единственным разумным шагом:
- Мелх-Азни, ты же не хочешь, чтобы отец теперь подумал… — бросала она в темноту, будто случайно, и слова её были мягки, как пух, но в пуху том были скрыты иглы. — Все ведь видели, как ты вчера покинула ловдзарг! Ты всё-таки — послушница Элгура и… воспитанница знатного дома, а не лесная птица. Тебе приличествует сейчас быть в замке… рядом с семьёй… со мной, с княгиней… со всеми нами!

Я молчала. Внутри меня ещё звенела волшебная ночь, и в ней блестел хрусталик, тот, что я привязала к ветке, улетевший вверх и ставший недосягаемой звёздочкой. Я пыталась убедить себя, что всё это было видением, что это лес так играл с моими глазами и сердцем... Но лесная тишина просто так не лжёт. И оттого мне хотелось не столько возвратиться, сколько укрыться — под покрывалом, под собственными волосами, распущенными в темноте…

У ворот Эрдзие‑Бе нас встретил запах камня, дыма и молодого вина. Пламя праздника отгорало, по замку веяла тёплая усталость: по углам сушились мокрые бурки, на лавках валялись забытые платки, во дворе собаки обгладывали косточки — то ли от перепёлки, то ли от баранины. Слуги то и дело вносили в кухню грязную посуду, из-за ворот слышались голоса и смех мужчин, уходящих в село на сход.

* * *

В покоях Мархи было тепло и светло. Горел очаг, в камине потрескивали поленья... Хасса сразу же засуетилась и принялась уставлять низкий столик блюдами, оставшимися от праздника. Руки её пахли молоком и золой. Видно было, что готовилось тут много, с запасом, как и всегда делается в богатом доме — чтобы щедрость хозяина была зримой, осязаемой.

- Поешьте, княжны, — бормотала Хасса, хлопоча и накрывая на стол, — пока мужчины там судятся… будто от их речей урожай вырастет. Вот лаваш свежий, груши сушёные, сыр, мясо, пирогов с начинками разными сколько осталось, — не пропадать же добру!

Она выставила на шун медовые соты, блеснувшие янтарём, будто запечатанное солнце. Запахло свежим тестом, дымом, душистыми приправами…

Марха уселась так, словно принимала гостей, будучи госпожой в собственном замке, хотя замок то был отцовский и отцовская в нём власть. Плечи её были опущены, губы — чуть надуты, глаза потемнели... Она сделала вид, что её гложет нечто великое.

- Мелх-Азни, — начала она тем тоном, которым Элгур обычно возносил жалобы богам, — ты ведь знаешь этого пастуха… Миму?

Я кивнула, не понимая, к чему она ведёт:
- Видела как-то… он пас овец у нижней тропы.
- Ага, «пас»! — Марха ударила ладонью по подушке так, что пыль взвилась в воздух тоненькой струйкой. — Не овец пасёт он, а собственную наглость! Вчера он… — она сделала паузу, чтобы я ощутила значимость минуты, — пригласил танцевать какую-то Яхиту из Комалхи. На глазах у всех! На глазах у меня! И вдобавок во время танца делал ей разные знаки… представляешь?! — Марха резко подняла брови и шевельнула пальцами, передразнивая Миму в красноречивой пантомиме. — Он начал вести себя так, будто это она — княжна на празднике, а я — пустое место.

Я смотрела на неё и не могла сложить в голове сказанное. Ещё недавно, совсем недавно Марха шептала мне совсем о другом юноше, чьи шаги узнаёт она в темноте, чьими словами она живёт и дышит... И вдруг — опять с уст не сходит пастух Мима… да теперь ещё и дочь гончара Яхита!..

- Но… разве не ты сама мне говорила, что тебе… безразличен Мима? — спросила я осторожно.

Марха замерла на миг, будто лесная кошка, вдруг увидевшая перед собой зеркало... Затем медленно улыбнулась — той загадочной улыбкой, в которой были и превосходство, и хитрость:
- Безразличен, — произнесла она, растягивая слово. — Конечно. Только… — она наклонилась ко мне ближе, — когда твой взгляд уже не благосклонен к человеку, он начинает метаться, как конь без узды. Мне не больно. Мне… смешно. И всё же… — подняла она палец, — в этом есть нечто оскорбительное. Не для сердца моего. Для чести!

Я не успела ответить. Марха уже решила, что эта тема невыгодна ей: слишком много в ней дыр, через которые можно невзначай разглядеть правду… И она одним движением смела её с разговора, будто крошки смахнула со стола:
- А знаешь ли, что случилось у нас в замке прошлой ночью? — сказала она вдруг, и глаза её вспыхнули, — перед самим праздником?!

Я напряглась. Сердце моё стукнуло… ах, если бы в этот миг был рядом Циск, и я могла бы снова прижаться к его спине!

- Мне не спалось почему-то, — продолжала Марха, наслаждаясь каждой своей фразой, — и я вышла на балкон. Воздух был такой, что можно было им напиться... И я услышала… звенят струны! Кто-то пел. В саду, под луной…

Она затихла на секунду, чтобы я сама произнесла имя вслух, но я хранила молчание.

- Там был Тариэл! — произнесла она наконец с торжеством. — Это он пел. И… надеюсь, ты ведь не подумаешь, Мелх-Азни, что мужчина, ночью, в нашем саду мог бы петь для кого попало?!

Она произнесла имя Тариэла так, будто проверяла, как оно ляжет на моё лицо. Я почувствовала, как кровь приливает к ушам, а под рёбрами поднимается холодок, и поспешила опустить взгляд. Перед глазами моими снова встали тёмные дорожки сада, его голос, чужой и близкий… моя рука, втайне сжимающая хрусталик, который он подарил... Я прикусила губу, чтобы не выдать себя ненароком.