Прогулки по времени

Глава 41. Смерть, любовь и смех – три голоса весны

«Ветер неутомимо струился по лесистым холмам. В звуках его, казалось, смешивались все голоса природы: шёпот листвы, ропот ручья, птичьи крики. Он был пропитан сладковатым ароматом хвои... и хвори.

Весной в Майсте чума не входила в Пуогу — она проламывала её, как вода проламывает весенний лёд. Сначала исчезали шаги, затем — голоса, потом — дым над крышами; и вот уже не с кем было спорить ни о правде, ни о погоде: сам воздух становился свидетелем.

На тропинке, выходящей из аула вверх, к вершине, темнело небольшое святилище — Пхьуог1а ломура ц1ив [1]. Обычно здесь останавливались и на выезде, и на въезде: просили счастливого пути и возвращения во благо. Теперь же остановка была похожа на паузу перед провалом — аул уже замолчал, лишь ветер отвечал вместо людей.

Анист подошла ближе, сняла с головы платок и, как положено, легко коснулась им бревенчатой стены — будто передавала святилищу свой страх, чтобы он переплавился, стал молитвой. И шепнула так, как учила её мать, — как шептали все:
- Ва Пхьуог1а лаьмие! Ва к1айн лаьмие! Оху хьоьга доьху, 1а Делие диехалахь! [2]

Когда чума стояла уже в Пуоге невидимым шатром, Анист всё же держалась старого майстинского обычая — не потому, что ещё верила в спасение, а потому, что руки и губы сами помнили то, что люди делали здесь веками. Она сама не понимала до конца, почему язык помнил эти слова так упрямо, словно кто-то когда-то уже произносил их за неё на этой тропинке... Слова прозвучали не торжественно, скорее бедно — будто горсть муки в голодный год. И всё же в них было то единственное, что ещё удерживало её на этой земле: порядок обращения к миру, который не спрашивает, почему он рушится…

Она постояла мгновение, не поднимая глаз, затем накинула платок обратно и понесла свой, ещё тёплый свёрток дальше — к склепам, к тому узкому окошечку, к хриплому, рваному, сбивающемуся дыханию Вагана…

* * *
Башня могильников казалась одиноким воином в неприступной каменной твердыне. Молодой страж стоял на посту, вглядываясь вдаль, где сквозь утренний туман угадывались очертания букового леса. В свете восходящего солнца глаза его, полные невыразимой тоски и надежды, блестели чернильными каплями, а движения были плавными и осторожными, словно он всегда пребывал на грани меж реальностью и мечтой.

Сей с детства чем-то неуловимо отличался от сверстников. Гибкий и ловкий, он обладал особой чуткостью и вниманием к окружающему миру. Вся фигура его, высокая и стройная, напоминала благородного оленя, что чутко прислушивается к каждому лесному шороху и с лёгкостью преодолевает бескрайние пространства гор. Как и он, Сей был воплощением силы и природной грации, но, словно оковы, которые не сбросить, в сердце его скрывалась тяжесть, тлела неугасимая тихая печаль, а в мыслях вновь и вновь возникал недосягаемый, как далёкая звезда, образ.

Он любил златокосую деву этих мест, что всегда оставалась для него недостижимой мечтой. Они играли вместе в детстве, когда она ещё не была окружена дымкой таинственной премудрости, когда они беззаботно бегали по лесу и смех девочки звенел, как медные колокольчики на посохе её наставника, отдаваясь эхом в его душе...

Всё изменилось, когда Мелх-Азни достигла отрочества. Хранитель древнего знания забрал её под своё угрюмое крыло, и Сей с братом Логом с тех пор больше не смели появляться у лесной избушки и тревожить её покой. Сей с горечью в сердце наблюдал, как их с Мелх-Азни пути всё больше расходятся, словно ручьи, утратившие связь с общим течением реки…

С тех пор он видел её лишь издалека, мельком… Как-то однажды, в ночь под праздник Ниджой, они с Логом решились на дерзкую затею. Тьма окутывала землю, лишь звёзды мерцали в зимнем небе… Условившись, отчаянные ребята переоделись в костюмы джухаргиш, вымазали лица сажей и, под прикрытием ночного сумрака, тайно подбросили на крыльцо жреческой избушки несчастного осиротевшего барсёнка, найденного ими в лесу. Сей помнил, как дрожал от волнения, представляя, что будет, когда утром девочка обнаружит под дверью зверька... И, хотя Мелх-Азни никогда не должна была узнать, кто принёс ей этот подарок, — в поступке братьев была частичка их любви, спрятанная под маской игры. Оба были совершенно уверены, что их Мелх-Азни просто не сможет оставить такого малыша в беде!

И действительно, — она выходила, выкормила и вырастила детёныша. Теперь огромный зверь, её молчаливый страж и верный спутник, преданной тенью следовал за девушкой повсюду, а Сей… попросту завидовал Циску, который мог быть так близко, чувствовать её тепло, слышать её голос, видеть её улыбку... Ему хотелось хоть на миг оказаться на месте этого барса, стать её защитником и другом, тем, кто всегда находится с нею рядом и может без страха и стеснения оберегать её...

Он мечтал об этом, стоя на вершине башни и наблюдая за Мелх-Азни, когда она поднималась по тропинке в село, и светлая фигурка её солнечным лучиком мелькала среди деревьев священной рощи. Ветер словно доносил до него едва различимый запах целебных трав, и Сей, прикрыв глаза, представлял себе, как она склоняется над больными, как руки её, лёгкие и нежные, дарят им облегчение…

Сердце Сея трепетало от радости и боли. Эти полувстречи — редкие моменты, когда он мог видеть её, слышать её голос, чувствовать её присутствие, — были как глоток свежего воздуха в клетке его души, и Сей долго лелеял каждую из них в своей памяти. Такие минуты, будто резкий контраст между светом и тенью, были для него и благословением, и мукой одновременно, лишь усугубляя его душевное одиночество, ведь он знал, что вновь увидит её лишь спустя месяцы, которые были для него месяцами ожидания и тоски.

Златоволосая была для него светом в ночи, неизменным и манящим. Но чувства к ней стали и его проклятием – Мелх-Азни готовилась принять жречество, отрекаясь от всех земных привязанностей. Сей это знал, и знал также, что его тайное поклонение обречено на вечное молчание. Воспитанница Элгура была предопределена к иной судьбе. Предназначение её лежало в будущем жречестве, с обязательным обетом безбрачия, ни один смертный не имел права нарушить этот священный путь. Но, несмотря на всю безысходность, Сей не мог вырвать из сердца эту запретную любовь.