Прогулки по времени

Глава 42. Морион, серебряная птица и коса моей печали

«Весна в горах пахла не так, как на равнине: не сладко, не щедро, а сурово — камнем, мокрой шерстью, можжевельником и той горькой зеленью, что пробивается меж плит, словно молитва из горла человека, привыкшего молчать. Ручьи, вчера лишь бывшие нитями, теперь говорили громко; вода, разбившаяся о сланец, звенела, будто в неё подмешали металл. Мелхистинская весна была обманчивой: солнце ласкало ущелье, а на вершинах ещё лежал сырой холод, точно под снегом шевелилась старая тьма.

Элгур остановился у двери домика, положил ладонь на косяк, как кладут руку на лоб больному, и тихо сказал — не мне, а месту:
- Не пускай в себя чужого.

Теперь мы с ним шли по лесной кромке и, даже не отставая, я всё же чувствовала себя ребёнком у его плеча. Рядом с наставником сами горы казались младше, чем он. А за нами — неслышно, будто по воздуху, — ступал кот. Он брёл за нами следом — словно бы и не мой Циск, ручной, тёплый, а какой-то другой, отрешённый и молчаливый, с глазами, где не было ни ласки, ни злобы, лишь правда зверя. Он держался так, словно стерёг не нас, а тропу, чтобы по ней не прошёл чужой... Всякий раз, когда я пыталась оглянуться, я ловила только движение: лёгкое качание хвоста, бело‑чёрный, пятнистый просвет меж стволами деревьев, как знак.

Элгур не оборачивался. Он шёл, глядя в землю так, как смотрят в лицо живому — уважительно и настороженно. Иногда пальцы его касались скал, и то была не опора, а привычка спрашивать камень, не болен ли тот после зимы.

- Кхана хуттур ду аьлла г1елин ц1ога хоттаза дисна [1], — бросил он негромко, будто человеку, которого нужно подстегнуть.

Я поняла: он говорит обо мне.

- Наставник… — начала я было — и тут же умолкла. Непрошеные слова упрямо лезли на язык: о роднике, о Тариэле, о солярном амулете, блеск которого я видела на его груди… и о камешках, которые он, улыбнувшись, вложил мне в ладонь, — будто в ладонь можно положить судьбу. Но это нельзя было рассказать ни наставнику, ни небу.

И вдруг — так бывает весной, когда вода в ручье начинает спорить со льдом, — он сам, мой строгий Элгур, на мгновенье стал не жрецом, а человеком. Это случилось у развилки, где от тропы отходила узкая дорожка к ручью, где мы с Чегарди когда-то встретили Хи-нан. Там ветер всегда ходил иначе: не по ущелью — а сверху вниз, будто спускаясь к земле на коленях.

У ручья, где вода тонкой струёй падала с каменного выступа и тут же исчезала в трещине, Элгур остановился так резко, словно остановили его не ноги, а память. Весенняя вода звенела серебром, но в этом звоне мне почудилось и другое — будто камень шептал о тех, кто приходил сюда до нас и уйдёт после...

Элгур задержал шаг, и я — тоже.

- Когда я нашёл тебя впервые, — произнёс наставник вдруг, не глядя на меня, — ты вот так же молчала. И это твоё молчание было тяжелее всех моих молитв…

Я не ответила. Я боялась дыханием разрушить сказанное. И он сказал — как человек, которому нужно однажды в жизни произнести это вслух, чтобы не задохнуться:
- У стен святилища Тушоли, где женщины просят о детях. Ты лежала на снегу, завёрнутая в белую накидку. Я тогда подумал: «это не дитя, это истинный знак!» Белая Птица сидела на сосне, прямо над тобой, и волк стоял поодаль на уступе скалы — вот так же, как этот кот сегодня. Смотрел на меня и не уходил, пока я не взял тебя на руки... Ты была тёплой, как уголь под пеплом. И молчала так, будто уже тогда знала: слова — не всегда спасают.

Я хотела сказать: «я помню», — хотя и не могла помнить. Но во мне иногда шевелилось странное: будто не память, а отголосок чужой памяти, вложенный в мою кровь…

Элгур на мгновение замолчал, и мне почудилось, что весь лес задержал дыхание.

- Одни рождаются в домах, — сказал он, — а другие приходят в этот мир посланными. Таких, как говорят, приносят птицы… люди и сами не знают, почему им хочется верить в это.

Слова его ударились в мою грудь: «приносят птицы?..» Я вспомнила, как горячо спорила тогда со мною под звёздами Чегарди: «Дел не может любить нас меньше, чем мама!» Тогда я не нашлась, что ответить — впервые.

Наставник же будто слышал тот давний разговор, хоть и не стоял тогда рядом с нами...

Он присел на корточки, снял с плеча дорожную сумку — потёртую, на ремешке, пахнущую сухими травами, дымом, деревом. Я знала этот запах: он был у всех его вещей, как у людей бывает один и тот же голос, сколько бы они ни молчали. Жестом он велел мне подойти:
- Смотри, — сказал он. — Не глазами запоминай, а духом.

Он развязал шнурок. Меж пучками сухих трав — полыни, чабреца, зверобоя — лежало нечто, завёрнутое в чистую тёмную ткань. Элгур вынул свёрток осторожно, — так Хасса вынимала хлеб из огня: не спеша, без суеты, чтобы не растрескалась корка.

Морион!

Я не ожидала увидеть его здесь и сейчас. Уже успела отвыкнуть к мысли, что камень будто «мой» — страх всегда хочет иметь собственность. С того дня, когда мы убирали святилище и я, опустив глаза, своей рукой отдала этот камень наставнику, он перешёл к нему. Так и должно было быть... и было, — до сего утра.

Элгур раскрыл мешочек, и морион увидел дневной свет. Чёрный кварц был не просто тёмен — в нём была глубина, и в глубине этой текло что-то, медленно, как воронёная вода в колодце.

Наставник поднёс камень к глазам, повернул, прищурился:
- Где, ты говоришь, взяла его, Мелх‑Азни?

Сердце ударило меня изнутри... Но я уже произнесла свою ложь однажды — и ложь та, как плохой узел, на втором витке затянулась ещё туже:
- О… в лесу. Во время молитвы. Камень лежал у корней, будто ждал.

Учитель долго молчал. Молчание у него было частью обряда: не пустота, но действие. Он поднёс чёрный кварц к воде, и тот сразу стал, как ночь, на ладони: не блестящий — глубокий, тянущий взгляд в себя.

- Он — не мёртвый, — сказал наконец Элгур, тихо, будто повторяя старую клятву. — Камень помнит все шаги. Потому и молчат у склепов: там слушают. От крови камень просыпается — и просыпается не к добру. А от молний Села камни болеют. Тогда время может пойти криво, и человек пойдёт и возвратится — но не в то место и не в тот день.

Он опустил морион в струю воды, задержал, повернул, словно смывал с него не грязь, а чужую мысль. Холодная проточная вода пробежала по граням, и камень будто потяжелел. Элгур держал его крепко, но бережно. Так держат сосуд, что может треснуть от резкого слова.