Проходчица. Последняя смена. Том 1

Глава 1. Брифинг в Лимбе

Мне снится Волга.

Не та, настоящая, где ветер заигрывает с твоими волосами и приносит запахи бензина, рыбы и тёплой речной влаги. А глянцевая, туристическая версия, которую создавали не люди, а какой-то перфекционист с манией контроля за каждой малейшей деталью.

Ночная набережная — как с рекламного билборда: ровная брусчатка без малейших дефектов, подсветка вдоль парапета, аккуратные металлические перила без каких-либо следов. Вода — густая и почти чёрная, как пережаренный кофе, только вместо горечи в нос бьёт стерильная пустота. По ту сторону реки тянется гирлянда огней — ни одного перегоревшего фонаря, ни одной моргающей вывески аптеки.

Мост дальше по течению выгибается дугой, подсвеченной мягким золотистым светом. Над всем этим висит закат, который не имеет права быть над ночным городом: большие облака, подкрашенные сиреневым и оранжевым, нависают над горизонтом, хотя по часам давно должно быть темно.

Слишком красиво, чтобы быть правдой. Слишком аккуратно, чтобы быть сном.

Я стою у перил, пальцы лежат на тёплом металле. Ощущения — не честные. Летом перила в Новограде липнут к ладоням пылью и памятью сотен чужих рук, зимой к ним прирастаешь пальцами, или как в детстве — языком. Здесь — гладко, как стекло. Ни одной зазубрины, ни одной ржавой точки. И главное — тишина. Ни машин на продольной, ни подростков с колонками на жутко тарахтящих мопедах, ни собак, которые носятся по кустам, гоняя пакеты или сорясь за какие-то объедки или территорию.

Город замер. Дышит, но молчит.

В реальности в это же время на набережной кто-то обязательно смеётся, кто-то спорит о футболе, кто-то ругает самокатчиков, а кто-то играет в первую любовь, засиживаясь до утра, не замечая времени и окружающего мира.

Иногда я сижу в маленьком кафе чуть дальше по набережной, пью кофе и смотрю, как люди куда-то спешат, даже когда в этом нет необходимости.

Здесь — никого.

— Ты опять поменял обои, — говорю я, не оборачиваясь.

— Я стараюсь, — отвечает он.

Голос — бархат в темноте, привычный до обидного. Из тех, от которых по позвоночнику бегут мурашки, а потом всю неделю стыдно.

Рядом, в метре от меня, мягко шуршит ткань. Он никогда не «появляется» с хлопком, вспышками и дымом. Не вываливается из портала. Просто в какой-то момент ты понимаешь, что рядом — Он.

Я поворачиваю голову.

Он всегда появляется передо мной в одном и том же образе, который выбрал уже давно. Лет тридцати пяти: высокий, широкоплечий, с пронзительными голубыми глазами и тонким чёрным ободком по краю радужки. Меняются лишь детали — причёска, одежда, растительность на лице.

Сегодня он одет во что-то простое, но элегантное, с причудливой вышивкой в восточном стиле — видимо, добрался наконец до «Великолепного века», который я ему уже год как расхваливаю. Длинный серый кафтан почти до пят с тёмным орнаментом — красиво, чёрт бы его побрал.

Тёмные волосы собраны на затылке, высокий ворот расстёгнут, как будто ему тоже жарко в этом тщательно отретушированном аду. Лицо… красивое, с небольшой аккуратной бородкой в стиле того самого Сулеймана из первого сезона. Я, конечно, не говорила ему, что именно этот образ у меня засел в голове. Но, похоже, кто-то посмотрел не только сериал, но и мои закладки в телефоне.

За его спиной нагло цветёт сакура. В нашем-то Новограде, который и без японских декораций умеет быть красивым.

— Сакура — это уже перебор, — хмыкаю я. — У нас свои набережные, свои закаты. Зачем ещё чужие деревья таскать?

— Ты любила её на картинках, — он пожимает плечами. — Я запомнил.

Говорит так, будто это что-то естественное — помнить, что я в шестнадцать лет зависала в паблике с чужими весенними садами. Как будто Хранители ведут дневники вкусов своих подопечных.

— Ты меня подслушиваешь. Подглядываешь. Подсматриваешь, — перечисляю я. — Нездоровая привязанность.

— Я назову это внимательностью к сотруднице, — мягко поправляет он.

Его рука скользит по перилам и останавливается рядом с моей. Не касается — просто лежит на расстоянии одного неосторожного движения. Он очень любит такие игры на грани.

Я отворачиваюсь к реке.

— Хорошо, Лука. В чём подвох? — Спрашиваю. — Ты же не таскаешь меня к сакуре просто полюбоваться закатом.

— Почему же не таскаю, — он чуть наклоняет голову. — Но ты права. Дело есть.

Он вытягивает ладонь вперёд, как фокусник. В воздухе над чёрной гладью дрожит тусклый прямоугольник, как старый монитор. Мерцает, настраивается, собирается в картинку.

Сначала — крыша. Бетонная, с ржавыми перилами и покосившейся антенной. Даже в его тщательно подогнанной картинке оттуда тянет холодом. Я почти чувствую этот ветер на коже — пронизывающий, въедливый, заводской.

На краю крыши стоит пацан. Лет пятнадцать–шестнадцать, худой, в дешёвой чёрной куртке. Кеды залеплены грязью, пальцы белеют на ржавой трубе. Лицо не видно под капюшоном натянутом до самого носа.

Я знаю этот завод. Не по этому мальчишке — по фону. Выцветшие кирпичные корпуса, пятна ржавчины, заросшие травой железнодорожные пути, уходящие в никуда. Трубы, которым пора в музей промышленной археологии, а не в небо.

Заводской. Южный промышленный район. Тот самый «конец города», тот самый завод, куда сваливают всё, что жалко списать, но некуда деть. И технику, и людей.

— Промка, — бурчу я. — Конечно.

Пацан делает шаг вперёд. У меня мышцы сами дёргаются, как будто я могу сейчас крикнуть и что-то изменить. Но видение — это запись, а не прямой эфир.

Ноги срываются с кромки. Тело нелепо машет руками — на долю секунды — потом летит вниз, в серую пустоту двора. В груди неприятно сжимается. Не от самого падения — от того, как прожёвано это ощущение.

Картинка дёргается.

Теперь — цех. Длинный, тёмный, с рядами станков. Половина — законсервирована, накрыта пыльными брезентами. Где-то в глубине мигает одинокая лампа, под ней — сторож с фонариком.

Он идёт вдоль ряда, шлёпает по бетону видавшими виды тапками, ворчит себе под нос: про пацанов — «малолетние придурки», про начальство, про жизнь. Обычный мужик неопределённого возраста «за пятьдесят», которых в этом городе тысячи.