Проклята луной

24-26

На улице шуршал дождь. Тучи, темнее самой черноты, заволокли небо. Промозглая осень надолго поселилась в лесах и болотах, окутала туманным паром деревья. Листья опадали и, сплетаясь, становились лоскутным ковром под ногами.

Ева смотрела в окно, прижав ладони к холодному стеклу. Дождевые капли рисовали узоры, стекая и переплетаясь меж собой. Вот бы и ей, как той капле, упасть с неба, скатиться по крыше и рухнуть к земле, прожив короткую, но славную жизнь.

Дом был пуст. В печи не теплилось пламя. По комнатам расползалась прохлада, и босые ноги мерзли.

Максим ушел. Ненадолго или навсегда, но ушел. Когда Ева проснулась, она первым делом побежала искать его. А он ушел. Ни обуви, ни одежды, ни записки. В кружке с недопитым кофе —  плесень. Максим не был здесь уже давно.

Как же холодно!

Ева подула на замерзшие ладони. Она леденела изнутри. Грудь наполнял страх. Вдруг Макс ушел насовсем?

Капельки тумана оседали на вещах. Изморозь покрыла стекла. Ева вернулась в кровать, укуталась пуховым одеялом. Пройдет день или два, и она окончательно замерзнет без Макса.

Но тут в замке провернулся ключ. Рано радоваться. Вдруг это не Макс, а кто-то другой. Кто-то опасный и злой. И очень холодный.

Ева на цыпочках прокралась к двери с одеялом, накинутым на плечи.

Он вошел в дом, мокрый, взъерошенный. Кончики волос завились от сырости. Стянул насквозь вымокшую куртку, тряхнул влажными волосами. Вроде прежний, но совершенно другой. Черты заострились, исчезла смешная торопливость. На кухне поставил чайник, бегло промыл кружку и плюхнул в неё ложку растворимого кофе. Ева наблюдала за ним украдкой. Ей было так холодно, что хотелось очутиться в его теплых объятиях и забыть обо всем. Она сделала шажок, ещё один. Он размешивал кофе ложечкой. Пасмурный, точно сама непогода.

Он не слышал её.

Одеяло слетело на пол. Ева встала за спиной и прикрыла глаза ладонями. Он забыл, как дышать. Его жар растворялся в её холоде, перетекал по нервным окончаниям.

Максим отпустил ложку, та звякнула с огорчением, и обеими руками обхватил Евины запястья. Коснулся их, недоверчиво провел пальцами, будто бы что-то нащупывая. Щекотно. В его волосах появилась проседь. Неужели тот веселый мальчик исчез?..

Максим поднялся медленно, словно боясь спугнуть, не отпуская рук. Повернулся. Посмотрел на Еву. Она робко улыбнулась. Его взгляд плавил золото. И холод, плотно поселившийся в грудной клетке, начал отступать. А слабые, но заметные золотые нити переплели их пальцы.

— Ты здесь… — а голос слаб и недоверчив. Точно Ева могла испариться, точно ему могло привидеться.

Она как-то глупо и неуместно хихикнула, не зная, что сказать умного. Максим обхватил Еву за талию, прижал к груди, в которой неистово колотилось сердце. Он долго целовал её, делился своим жаром и принимал её холод. Влажный от дождя и слез.

А сила переходила от него к ней. И обратно. Текла по невидимым ручьям и не оставляла ни одного, ни другого.

— Я невероятно скучал, — сказал Макс много позже, уткнувшись носом в её шею. — Извини за всё.

Он скучал? Нет, это она скучала! Только он помогал ей выжить, пройти сквозь обволакивающую пустоту, опустошающий мороз и дикий страх. Он. Её личное солнце.
 

25.

— Геля, прости меня, — Максим наклонился к Еве и заправил прядку волос ей за ухо. — Я должен уйти.

Иначе он не сдержится — порвет нити. Они так соблазнительно натянуты. Одно движение — и лопнут.

Максим долго бродил по окрестностям деревни. На востоке разгоралась гроза. Первая вспышка обрушилась, когда небо только потемнело, расцвечивая небо серебристым. Грянуло. Брызнули капли. Гром ударил вдали.

С каждым новым раскатом гроза приближалась. Максиму легко дышалось,  и он шел, подставляя лицо дождю. Тот охлаждал пылающие щеки. 

В лесу увял и скорчился в предсмертных муках папоротник, а холмик поплыл.

На кладбище с фотографии смотрела женщина с миндалевидными глазами. По каменному снимку текли слезы-капли, бились о могильный камень. Она рыдала горше, чем само небо. Максу почудилось, будто лицо помолодело, а на граните проступило имя «Ева». Он тряхнул головой, отгоняя жуткое.

Чтобы не было соблазна вернуться, Максим прыгнул в машину и поехал незнамо куда. Проносились голые поля и потемневшие деревья. Пустая трасса. Ливень, стучащий по крыше.

Она там совсем одна. Совсем. Небось догорели поленья. Она может замерзнуть.

Ну и что, если он привязался к ней из-за силы. Пускай! Он никогда не позволит её обидеть и будет охранять её сон бесконечно долго. Нет, то не обычное вожделение. То не страсть ведьмака к ведьме. Он не простит себе, если позволит ей исчезнуть. Она нужна ему как воздух, необходима как вода. Он без неё сгорит дотла.

Машина, взвизгнув тормозами, круто развернулась и поехала обратно. Свет фар вспорол ночь.  Для себя Максим всё решил.

26.

Дом провожал их старческим кряхтением. Макс напоследок сфотографировал его и девушку на его фоне. В свете заходящего солнца фотография вышла особенно красочной. В распущенные волосы вплетался багрянец. Закат осел на щеках розоватым румянцем.