Проклятая невеста Дракона

ГЛАВА 2 – «Глаза дракона»

Ветер в ту ночь выл так, будто гнал по небу стаю невидимых зверей. Сушёные травы под потолком заходили ходуном и вдруг заговорили всеми забытыми запахами сразу: полынь, дым, сырые доски, шёпот дождя, которого ещё не было. Я поднялась, не сразу понимая, что меня вытолкнуло из сна – сон сгорел, как тонкая паутина, оставив на коже липкое ощущение чужого взгляда.

Стена за моей спиной дрогнула, и дом ответил глухим треском, будто кто-то приложил к нему ладонь изнутри земли. Потом небо вспыхнуло – не молния, нет, золотой столб огня вырос за домом, как молодое дерево, рвущееся к луне. Свет разрезал тьму, и в этом свету вдруг возник он – незнакомец, которого я приютила днём, в дверном проёме, без тени, как будто сам соткан из жара.

— Вставай, — сказал он, даже не повышая голоса. У рта повис белый пар, но внутри парила пустыня.

Его ладонь легла мне на плечо – весомо, твёрдо, и мир, как плохо натянутая струна, отозвался звоном. Он рванул меня к двери, и в тот же миг по косяку прошуршали три свиста, как змея в сухой траве: в стены вонзились тонкие, как стрелы дождя, копья. На древках бежали светлячные руны, и там, где они царапали воздух, оставались искры, как следы ног по небу.

Вой ветра перешёл в гул. Снаружи кто-то крикнул коротко, командой, чужим языком. Незнакомец толкнул меня под лавку, сам развернулся – движение чистое, как выдох. Я успела увидеть, как он подхватил первое копьё голыми пальцами, будто это не клинок, а ветка, и переломил, не меняя выражения лица. Второе он отбил локтем, и в воздухе расцвёл веер искр – одна, раскалённая, села мне на ресницы, и я на миг увидела весь дом золотым, как в полуденный зной, хотя была глубокая ночь.

— Не смотри, — коротко бросил он.

Но я смотрела. На его шее, там, где обычно бьётся человеческий пульс, кожа разошлась тонким сияющим швом, и из-под неё прорезалась чешуйка – настоящая, тяжёлая на взгляд, с живой глубиной металла. Она поймала свет столба за домом и отразила его мне прямо в глаза. Сердце споткнулось, но не от страха, а от странного узнавания, как если бы кто-то назвал меня детским именем, которого не помнит никто.

Сквозняк с хрипом сорвал дверь. Чёрные фигуры в плащах скользнули внутрь – не скачком, а течением, как тени воды. Их копья вели себя как живые: на наконечниках плясало голубое пламя, из которого валил морозный пар. Один из них резанул древком вниз, по моим ногам, и незнакомец перехватил удар, уже без мягкости. В его движениях было что-то от зверя, которому наконец перестали приказывать быть человеком.

— Беги, — прошептал он, и это «беги» не было приказом, только просьбой, которую он сам себе не позволил бы выполнить.

Я не побежала. Внутри меня задвигались камни, и запах полыни стал горьким, как сожаление. Чужая рука выдернула копьё из стены и кинула в меня – зелёная руна на древке вспыхнула, как болотный глаз. Я даже не успела вдохнуть. Он шагнул, закрывая меня, и принял удар на себя. Воздух содрогнулся, словно по нему ударили огромным барабаном, и из его спины вырвалось пламя, не как из факела, а как из разлома: струи золотого огня рванули вверх, в крышу, вплелись в ночной ветер и заставили его запеть другим, низким голосом.

Мир на миг стал золотым. Зёрна пыли в воздухе превратились в звёзды, мои ладони – в прозрачные чаши, в которых колыхалась жидкая тьма. Я видела, как по его коже побежали трещины света, и внутри этих трещин клубился жар, будто под человеческой оболочкой дышит кузница. Он отбросил меня за печь, а сам встал на колено, вытаскивая из плеча древко. Крови не было, вместо неё тонкой нитью стекал свет, теплый на вид, как расплавленное золото.

Фигуры в плащах колебались, как огонь на ветру. Один из них хрипло сказал уже на знакомом мне языке:

— Она здесь.

Голос его шевельнул во мне то место, где память любит прятать осколки. Я сжала травяной мешочек в пальцах, и ощутила, как под ногтями покалывает искрами.

— Уходите, — произнёс незнакомец. Не громко, но стены его послушались: балки вздрогнули, в потолке лопнула старая смола, запахло смолёной слезой.

— Она наша, — ответил другой. — По праву печати.

Слово «печать» ударило мне в виски, как колокол. Я не знала, что это значит, но тело знало. Я выползла из-за печи, глупо, неосторожно, и встретила взгляд незнакомца. На миг его глаза стали совсем не человеческими: зрачки вытянулись, как щели двери в жаркий полдень, и за ними вспыхнул тот самый цвет, который я видела во сне – цвет расплавленного золота, в котором тонут обещания.

— Я не… — начала я, не найдя конца для этой мысли.

Он рванулся вперёд, как удар ветра, и дом взорвался резкими звуками: металл о камень, ткань о дерево, хрип и ржание огня. Он двигался, будто слышал музыку, которой не слышали остальные, мои лёгкие подхватили этот ритм – вдох, удар, вдох, отбивка – дыхание стало метрономом, и паника подстроилась под него, потеряв зубы.

Я кинулась к дверям, потому что кто-то снаружи пытался поджечь крышу. Вышла в разорванную ночь, и мир снова сменил кожу: над долиной стояла не буря, а огромная печь, где небесная тьма и земляной холод переплавлялись в новый металл. Пламя за домом стало ниже, зато шире, и в нём плясали белёсые тени, как будто огонь сам разговаривал на языке духов.

Копьё свистнуло у уха, задело волосы, и они пахнули горько – палёной полынью. Я обернулась – незнакомец уже был рядом, схватил меня за запястье, крепко, но так, чтобы кость не болела, и шёпотом, в котором дрожала звериная сдержанность, сказал: