Проклятая попаданка серебряной совы

Глава 1.

Моргаю. Всего один раз.

Пыль пахнет временем, но не абстрактными секундами, убегающими со стрелок часов, а осязаемыми, забытыми словами, ушедшими в небытие.

Всё в моей жизни чётко делилось на «до» и «после». «До» это мой безупречный план. Золотая медаль, лингвистика, блестящая карьера в стеклянной башне с видом на будущее. Жизнь, где всё предсказуемо и подчинено железным правилам. Никаких сюрпризов. И уж тем более никаких проклятий.

Терпкий запах старинной бумаги, въевшийся в кончики пальцев, ледяное прикосновение к крышке ларца. Я убираю руку с потёртой кожи, чтобы провести ладонью по уставшим глазам. И реальность сдвигается.

В моей руке хрупкая невесомость чашки. Тяжёлый воздух наполнен ароматом цветов и чем-то ещё сладким, удушливо чужим. Я вновь моргаю, пытаясь стряхнуть с сетчатки призрачные круги от летнего солнца, что слепило меня в прабабкином кабинете. Но они не рассеиваются, а становятся каркасом, основой нового мира, проступающего сквозь пелену.

«После» началось здесь.

Одну секунду назад мои пальцы скользили по потрескавшейся бумаге старого письма. А теперь… я утопаю в бархатной глубине кресла с готически высокой спинкой. В огромное арочное окно льётся рассеянный свет, ложась на тёмный паркет, отполированный до зеркального блеска. Прямо передо мной на низком столике дымится серебряный самовар, тихо потрескивая, а рядом тончайший фарфоровый сервиз с позолотой. В камине, вопреки всякой логике и времени года, тлеет полено, наполняя комнату древесным теплом и запахом воска.

Всё вокруг дышит до тошноты богатой красотой. Словно дорогая, но бездушная декорация из исторического фильма, где каждый предмет кричит о чужой жизни.

Пальцы сжались сами собой, и изящная чашка под ними жалобно заныла, издав хрустальный звон. От движения кружевные манжеты шёлкового платья щекочут запястья, а с плеча соскальзывает тяжёлая, непривычно длинная золотистая прядь.

Паника, тупая и мгновенная, скручивает низ живота.

Где я? Что это? Сон? Бред? Но сны не бывают такими осязаемыми. Я чувствую каждую складку ткани на коже, обжигающее тепло фарфора в ладони и сладковатую тошноту, плывущую от густого, удушливого аромата.

– Надеюсь, чай ещё не остыл? Миссис Эпсворт утверждает, что я обладаю дурной привычкой затягивать утренний кофе до бесконечности.

Незнакомый голос впивается в одурманенное сознание, и я поднимаю взгляд.

В таком же кресле напротив, полубоком ко мне, сидит мужчина. Он погружён в чтение газеты. Свет из окна мягко падает на его профиль, высекая из полумрака высокий лоб, прямой нос и резко очерченный подбородок. Тёмные волосы, зачёсанные назад, слегка вьются у висков, отчего в его строгом облике проскальзывает небрежная элегантность.

– Погода, кажется, намерена испортиться, – его низкий голос с бархатной хрипотцой разрезает тишину, будто мы встречаемся так каждое утро. – Ветер с севера. Вы ведь планировали прогулку в сад? Стоит захватить плащ.

Ледяная волна прокатывается от макушки до пят, выжигая остатки мысли и воздуха.

Мир сужается до его глаз. Очень тёмных, почти чёрных. И в них бездонная, всепоглощающая тоска, которую я видела всего несколько минут назад на пожелтевшей фотографии с инициалами «К.К.».

Крылов Киллиан.

Имя бьёт в виски с такой силой, что комната плывёт перед глазами. Это невозможно. Он был портретом на стене. Всего мгновением в истории нашей семьи. Немым артефактом прошлого, а не живым человеком из плоти и крови, что сидит в нескольких метрах, дышит, шелестя газетой.

– Вы сегодня кажетесь немного бледной, – замечает он, и в глубине тех самых глаз мелькает тень вежливого участия.

Он продолжает говорить, но его хриплый голос тонет в нарастающем писке в ушах. Уставившись на него, я не разбираю ни единого слова, лишь чувствую, как кровь отливает от лица и стынет в венах.

Пальцы предательски слабеют, и чашка с мелодичным звоном разбивается о паркет, обдав подол платья тёмными, почти кровавыми брызгами.

Мужчина резко поднимается с кресла. Теперь его взгляд не отсутствующий. Он острый, сосредоточенный, прожигающий насквозь. В нём мелькает удивление, а следом мгновенная, живая тревога.

– Алисия? – окликает он, сдвинув брови.

Это имя повисает в воздухе словно приговор. Горло сжимается в тисках. Пытаюсь отшатнуться, бежать, но ноги не слушаются, будто из гипса. Пятна света пускаются в пляс: тёмное дерево, ослепительная позолота рам, его бледное, искажённое тревогой лицо.

Из груди вырывается звук, не крик, а короткий, надорванный стон, полный такого животного ужаса, что я сама его пугаюсь.

Я вижу, как газета падает на паркет бесшумным облаком. Его высокая фигура устремляется ко мне, преодолевая пространство гостиной. Рука тянется через пляшущий туман, чтобы ухватить меня, удержать от падения. А в расширенных зрачках паника.