Проклятая попаданка серебряной совы

Глава 14.

Обед проходит в малой столовой с тёмными дубовыми панелями, где нас всего двое. Длинный стол, способный вместить два десятка гостей, кажется особенно пустынным. Мы сидим рядом у его торца, разделённые лишь узким пространством и гробовой тишиной, которое нарушает лишь звон серебра о фарфор.

Я заставляю себя есть, хотя каждый кусок встаёт комом в горле. Но нужно демонстрировать силу, возвращение к нормальной жизни. Моя новая стратегия требует действий, а не пассивного ожидания в комнате.

Киллиан расправляется с обедом, изящно обхватив нож и вилку, точными движениями нарезая копчёное мясо. Кажется погружённым в свои мысли, но я чувствую на себе его взгляд каждый раз, когда отвожу глаза.

– Спасибо, что согласились присоединиться ко мне, – нарушаю тишину. Мой голос звучит чуть громче, чем я планировала. – В одиночестве... мысли становятся слишком громкими.

Он медленно поднимает на меня взгляд. Его тёмные глаза нечитаемы.

– Тебе не следует оставаться одной после всего, что произошло. И давай опустим официальный тон. Наедине можно не церемониться.

В его словах нет заботы, скорее констатация факта. Как если бы он говорил о погоде.

– Я не против. Марфа сказала, мы женаты уже полгода, – осторожно продолжаю я, откладывая вилку. – Это правда? Мне... ничего не помнится. Ни свадьбы, ни того, как мы познакомились.

Киллиан отпивает глоток вина, отставляя бокал точным движением.

– Да. – Он делает паузу, взгляд скользит по моему лицу, будто ищет зацепку. – Мы познакомились год назад на балу у графини Марии Егорцевой. Тебя представляли ко двору.

– И... как это произошло? – делаю наивное, заинтересованное лицо, играя роль жертвы амнезии, жаждущей восстановить свою память.

– Ты танцевала. Как раз с Виктором. – Его губы на мгновение искривляются в подобии улыбки. – Он тогда настаивал, что мы обязаны быть представлены друг другу. Утверждал, что у нас много общего.

Виктор. Так значит, он действительно был тем, кто нас свёл. Это добавляет новый, тревожный оттенок в его поведение в саду.

– А моя семья? – спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал естественно. – Где они? Я была долго без сознания, но никто так и не навестил меня.

В воздухе повисает напряжённое молчание. Он откашливается и отодвигает тарелку. Вопрос застал его врасплох.

– Твои родители... проживают в своём имении, – отвечает он уклончиво, а взгляд становится осторожным. – После твоего... недомогания я не счёл нужным сообщать им о твоём здоровье, чтобы уберечь их от лишних волнений. Переписка может подождать, пока ты не окрепнешь.

Он лгал. Я чувствую это каждой клеткой чужого тела. В его голосе звучит стальная нота, предупреждающая, что тема закрыта. Почему? Что скрывала моя, вернее, семья Алисии? Именно мои предки прибрали к рукам состояние Крыловых после смерти их единственной дочери и исчезновения Киллиана как единственного наследника. Неужто Алисия не ладит с родителями? Прабабка ничего не рассказывала о её юности, только о последнем годе жизни, как о вспышке чумы в истории.

– Я понимаю, – опустила я взгляд, давая понять, что отступаю. – Просто... странно. Не помнить ничего о тех, кто должен быть близок.

– Всё вернётся, – заявляет он, но я не слышу уверенности в его голосе. Скорее, это отрепетированная фраза, которую он повторяет сам себе. – Нужно лишь время.

Мы заканчиваем трапезу в тягостном молчании. А когда встаём из-за стола, он не предлагает руку, жестом указывая в сторону выхода из столовой, и пропускает меня вперёд.

– Продолжим в моём кабинете, здесь довольно прохладно.

Его логово не отличается от того, каким я его и представляла. Массивный дубовый стол, утопающий под грудами бумаг, свитков и странных чертежей. Стеллажи до потолка забиты книгами в потёртых переплётах, их корешки образуют причудливую мозаику из золочёных букв и потемневшей кожи. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь высокие окна, пылят золотом в неподвижном воздухе.

Он направляется к камину, и я следую за ним, как хвостик. Киллиан устраивается в глубоком кресле, откинувшись на спинку с нарочитой небрежностью и положив одну руку на подлокотник, но в идеальной неподвижности чувствуется готовность к отпору, защите своих границ. Я сажусь напротив более скромно, потому что расслабиться в его присутствии у меня просто не получается.

– Расскажи мне о... нас, – прошу я, сжимая пальцами подлокотники кресла. – Какими мы были? До... всего этого.

Он тяжело вздыхает, глядя на пламя в камине.

– Ты была... яркой. Любила общество, балы, наряды. А этот дом казался тебе скучным, – он говорит медленно, подбирая слова, будто разминируя поле. – У нас были разные интересы.

– Мы ссорились? – напрямую спросила я. Его взгляд метнулся ко мне, затем снова ушёл в сторону.

– У всех супругов бывают размолвки. Ничего из ряда вон выходящего.

Он выстраивает стену, за которой скрывается правда об отчаявшейся женщине из дневника. Не хочет впускать меня в их подлинные отношения, в тот ад одиночества и страха, что она испытывала.

Мой следующий вопрос застревает в горле, когда дверь в кабинет с грохотом распахивается.