Проклятая попаданка серебряной совы

Глава 19.

Холодный воздух на балконе приносит долгожданное облегчение после духоты бального зала. В ушах всё ещё звенит от навязчивых мелодий оркестра, а в глазах рябит от обилия сверкающих нарядов. Но здесь, в полумраке, под холодным звёздным небом, я могу перевести дух.

Слова Виктора, его неверие отпечатались в сознании чёткими буквами. Он видит во мне расчётливую обманщицу, играющую в опасные игры. Всё, чего я добилась за эти дни, – шаткое доверие, попытка понять правила этого мира – рассыпается в прах за один вечер.

Отчаяние сжимает горло тугой петлёй.

Что мне делать? Как доказать им, что я не та, кем они меня считают? Как вырваться из этой паутины чужих секретов и подозрений? Рассказать правду?

Нервы напряжены до предела. Нужно уйти от этих осуждающих взглядов, от этого гулкого многоголосия. Я делаю шаг к резной балюстраде, опираюсь на холодный камень и смотрю вниз. Лунный свет слабо освежает засыпанную гравием площадку, а за ней угадываются тёмные силуэты кустов. И мой взгляд замечает едва видимую в полумраке узкую чугунную , вьющуюся по вниз. словно приглашает, манит обещанием уединения.

Не раздумывая, я накидываю капюшон шали на голову и начинаю спускаться. Ступеньки скрипят под ногами, но этот звук тонет в доносящейся из зала музыке. Воздух щиплет кожу, он трезвит, прогоняя остатки паники. Внизу оказывается небольшая мощёная дорожка, ведущая вглубь сада.

Я иду почти наугад, подчиняясь смутному внутреннему импульсу. Дорожка извивается между голыми ветвями кустарников и выводит меня к невысокому зданию из стекла и кованого металла. Оранжерея. Та самая, о которой с придыханием упоминал Давид. «Ваши любимые белые розы…»

Меня охватывает волна острого отвращения при одном воспоминании о его голосе. Но любопытство оказывается сильнее. Массивная дверь поддаётся с тихим скрипом, и я замираю на пороге, поражённая открывшимся зрелищем.

Внутри тепло и влажно, пахнет землёй, прелыми листьями и пьянящим ароматом цветов. Сводчатые стены и потолок из стекла пропускают лунный свет, окрашивая всё вокруг в таинственные серебристо-зелёные тона. Причудливые тени от листьев пальм и папоротников рисуют на дорожках замысловатые узоры. Тишину нарушает тихое потрескивание где-то в углу печки-буржуйки и редкие капли влаги, падающие с листьев.

Цветов здесь несметное количество. Орхидеи причудливой формы, свисающие с веток, словно экзотические бабочки. Кусты гортензий с тяжёлыми шапками соцветий. Целые арки, усыпанные розами. Алые, кремовые, нежно-розовые. И те самые, белоснежные, о которых говорил Давид. Их совершенство заставляют забыть о навязчивом поклоннике. Я медленно иду по гравийной дорожке, протягиваю руку и касаюсь прохладного, бархатистого лепестка, нежного, как шёлк.

Восхищение природной красотой на мгновение вытесняет весь ужас моего положения. Здесь, среди этой тихой, дышащей жизни, я чувствую себя почти спокойно. Вспоминается мамина теплица и дом, наполненный комнатными цветами.

Я углубляюсь в оранжерею, поворачиваю за угол огромной кадки с оливковым деревом и замираю перед кустом с розами необычного лавандового оттенка. Именно в этот миг до меня доходит смутное ощущение, что я не одна. Шестое чувство, заглушённое ранее восхищением, настойчиво бьёт тревогу.

Ледяная волна страха прокатывается по спине, пока я медленно поворачиваюсь. И замечаю в проёме между двумя стеллажами с орхидеями тёмный силуэт. Черты размыты в полумраке, но фигура внушительная, высокая.

Сердце начинает бешено колотиться, пытаясь вырваться из груди. Инстинктивно я отступаю, но спиной упираюсь в прохладное стекло. Бежать некуда.

Неужели Давид не оставляет попыток завлечь меня в свои интриги и напакостить Киллиану? Отбиться от него будет сложно. Придётся положиться на эффект неожиданности и врезать ему со всей силы. Силуэт делает шаг вперёд, выходя из тени. Лунный свет выхватывает из темноты знакомые черты. Виктор!

Он стоит, засунув руки в карманы брюк, верхние пуговицы мундира расстёгнуты, откуда выглядывает тёмная рубашка. Он выглядит усталым и… озадаченным.

– Решила сбежать от суеты? – с долькой лёгкого упрёка спрашивает он. – Или, может, искала уединения для нового романа?

Несмотря на спокойный тон, слова ранят сильнее, чем его повседневная насмешка.

– Мне нужно было подышать, – выдавливаю я, всё ещё прижавшись к стеклу. Страх сменяется обидой и гневом. – А вы что, мой тюремщик? Имеете право следить за каждым моим шагом?

– Кто-то же должен, – парирует он, медленно приближаясь. – Особенно когда его подопечная бесцельно бродит по ночному саду в одном лишь платье и шали. Или у тебя были другие планы?

– О чём вы?! – возмущение пересиливает страх. Я выпрямляюсь во весь рост, сжимая кулаки. – После всего, что произошло там, наверху? После этого… этого мерзкого типа? Вы действительно думаете, что я способна на такое?

– А на что ты способна, Алисия? – он пожимает плечами, и в этом жесте сквозит неподдельное недоумение. – Ты сама призналась, что ничего не помнишь. Для меня ты чистый лист. И пока что на нём появляются довольно неоднозначные знаки. Забывчивость, переходящая в поразительную осведомлённость в нужный момент. Отказ от корсетов и прогулки по ночным оранжереям.

– Я не она, – срывается с моих губ отчаянный шёпот. – Я не та Алисия, которую вы знали...