Проклятая попаданка серебряной совы

Глава 23.

Сон бежит от меня, как преследуемый охотником зверь. За закрытыми веками снова проносятся картины бала. Холодные, насмешливые глаза Давида. Прикосновение его влажных губ к руке. Ядовитые улыбки сплетниц. И мои собственные язвительные слова, вырывающиеся из глубины чужого отчаяния. Адреналин давно схлынул, оставив после себя лишь странную, щемящую дрожь в кончиках пальцев.

Мне не приходилось быть чьей-то заступницей. Рационально мысля, я избегала все неприятные конфликты и никогда не ощущала такого превосходства, затыкая чужие рты. Неужели это тоже я, или Алисия взяла верх надо мной?

Я ворочаюсь в огромной кровати, но бархатное одеяло душит, а балдахин давит сверху, словно крышка гроба. Тишина особняка кажется неестественной. Она не наполнена скрипом старых балок, шорохом за стенами, едва слышным биением невидимого сердца дома.

В памяти всплывает тень из библиотеки. Острый страх сжимает горло. Я вжимаюсь в подушки, пытаясь загнать его обратно, в тёмные уголки сознания. Но он не уходит. Он дышит в такт моему сердцу.

И тогда приходит странное, необъяснимое желание. Посмотреть ему в лицо и понять. Может, мы знакомы? Нет, это точно безумие, порождённое усталостью и переизбытком впечатлений. Инстинкт загнанного зверя, предпочитающего встретить угрозу, чем ждать её в западне.

Когда я сбрасываю с себя одеяло, холодный воздух комнаты обжигает кожу. Дрожащими руками я накидываю на плечи шерстяную шаль, её грубая текстура хоть как-то цепляется за реальность. Босиком на цыпочках я подхожу к двери и прислушиваюсь. Ничего. Лишь собственное предательски громкое дыхание.

Открыв дверь, я выглядываю в коридор, поглощённый мраком и холодом. Паркет леденит ступни, и я надеваю тапочки, что недавно обнаружила под кроватью, и иду, повинуясь лишь смутному внутреннему импульсу. Тени шевелятся в такт моим шагам, портреты на стенах кажутся живыми, провожают меня глазами, полные немого укора.

И вот вдалеке я вижу тонкую полоску света, пробивающуюся из-под массивной двери. Кабинет Киллиана. Что он делает там в такой час?

Любопытство заставляет меня подойти ближе. Дверь приоткрыта на палец, и я замираю, не решаясь заглянуть внутрь.

В центре за массивным столом, заваленном чертежами и деталями, сидит Киллиан, склонившись над каким-то сложным прибором. На нём тёмный халат, его обычно безупречно уложенные волосы сейчас в беспорядке падают на лоб. В свете зелёной лампы с абажуром его лицо кажется бледным и уставшим, но сосредоточенным. В тонких пальцах он держит крошечную пружинку, пытаясь с помощью пинцета установить её на место. Его движения точны, но в них сквозит глубокая, почти физическая усталость.

Я заворожено смотрю на него. Этот человек, обычно такой замкнутый и недоступный, сейчас кажется уязвимым. Поглощённым своим миром шестерёнок и пружин.

– Собираешься простоять там всю ночь? – раздаётся в тишине его спокойный голос, заставляя меня вздрогнуть. Он не поднимает головы, продолжая возиться с прибором. Как он узнал? Я не издала ни звука.

– Я… Я не могла уснуть, – шепчу, и он наконец откладывает пинцет и поднимает на меня глаза, в свете лампы показавшиеся бездонными.

– Войди. Здесь не должно быть сквозняков. – И я осторожно вхожу, с тихим щелчком закрывая за собой дверь.

– Прости, что потревожила.

– Ты не потревожила, – он откидывается на спинку кресла. – Бессонница – мой старый спутник. А что мучает тебя?

Я подхожу ближе к столу, моё внимание привлекает прибор, над которым он работает. Это обычные настольные часы в привычном его понимании.

– Сон просто не идет, – признаюсь я. – А это что?

– Наследственная болезнь всех Крыловых. Мой дед собирал самые точные часы в империи. Он верил, что если понять принцип любого устройства, отсчитывающего время, можно его скорректировать. Восстановить нарушенный порядок. – Киллиан вдруг поднимает взгляд и смотрит на меня с интересом. – А тебя не пугает вид разобранного механизма? Обычно дамы морщатся при виде машинного масла.

– Нет. – Я качаю головой, невольно улыбнувшись. – Мне нравится, как всё устроено. Каждая деталь на своём месте. Всё логично, всё подчинено законам.

Он смотрит на меня с тихим изумлением, словно видит впервые. Затем отодвигает стул, встаёт и направляется к большому окну, выходящему в сад.

– Смотри. – Киллиан отодвигает тяжёлую портьеру, я подхожу и с любопытством выглядываю. Небо заволокло чёрным бархатом, усыпанным мириадами бриллиантов. Звёзды сияют так ярко, в моём залитом электрическим светом мире.

– Красиво.

– Они тоже подчинены своим законам. Движутся по незыблемым орбитам. Предсказуемо. Надёжно. Можно рассчитать их путь на столетия вперёд. – Он замолкает, а затем в его голосе звучит горечь. – В отличие от людей. Их поступки… их души… В них нет такой ясности.

Мы стоим так несколько минут.

– А Виктор… – вспоминаю я взбалмошного офицера. – Он, кажется, очень предан тебе. На балу он был готов на всё, чтобы оградить тебя от лишних пересудов.

– Виктор всегда упрекает меня за малодушие. Говорит, что я прячусь в своих книгах и механизмах от реального мира. – Киллиан поворачивается ко мне и прислоняется плечом к оконному косяку. – Он лучший друг, какой только может быть, и он… невероятно разносторонен. Может за минуту разрядить любую напряжённую ситуацию шуткой, а через пять – провести сложнейшую дипломатическую встречу. Его преданность… основана на осознанном выборе. И я благодарен судьбе за то, что он сделал его в мою пользу.