Проклятая попаданка серебряной совы

Глава 29.

Письмо прибыло на седьмой день после бала.

Небо очистилось до холодной, прозрачной лазури, особняк стоит в лучах предзимнего солнца, сверкая стёклами, и кажется почти безобидным. Конверт из плотной, сливочного оттенка бумаги с начертанным тушью изящным адресом принёс утренней почтой молчаливый лакей. Марфа передаёт его мне в гостиной как бомбу замедленного действия.

Разламываю сургучную печать (герб – крыло какой-то птицы, резкое и изогнутое), пахнущую лавандой и увядающими розами. Разворачиваю лист. Почерк каллиграфически красив, но в его завитках чувствуется избыточная, почти вымученная утончённость.

«Милостивая государыня Алисия Георгиевна,

Позвольте выразить моё глубочайшее почтение и трепетную надежду, что эти строки застанут Вас в добром здравии и душевном умиротворении. Тишина, воцарившаяся после последней нашей встречи, кажется мне неестественной и гнетущей. Я до сих пор слышу эхо Вашего очаровательного смеха, смешавшегося с шелестом опадающих листьев, и вижу отблеск заката в Ваших глазах – тех самых, что метнули столь убийственную стрелу в сторону старой графини Орловой. Поздравляю: её выезд с вечера стал легендой.

До меня доходят странные, смутные слухи. Шёпоты о том, что особняк Крыловых погрузился в ещё более глубокое молчание, а его хозяин окончательно ушёл в свои механические и метафизические дебри. Меня печалит мысль, что такой цветок, как Вы, может увядать под гнётом столь мрачной меланхолии. Помните, сударыня, что в мире существуют не только тени, но и свет. Что существуют двери, всегда распахнутые для Вас, и беседки, где не говорят о зависти, а наслаждаются музыкой и поэзией настоящего.

Я остаюсь Вашим покорнейшим слугой и преданным другом, чьи мысли неизменно обращены к Вам.

Князь Давид Аркадьевич Голицын».

Перечитываю письмо дважды. Сперва с недоумением, затем с нарастающей тревогой. Это не просто светский лепет, а тонкая, отравленная партия. Комплименты, пересыпанные напоминанием о скандале. Заявления о дружбе, под которыми читается наглая уверенность в моей неудовлетворённости. Он выспрашивает. Он зондирует почву. И делает это с опасным изяществом.

Неужели Алисия велась на его красивые слова?

Не успеваю спрятать конверт с письмом. Виктор входит в гостиную без стука, что для него нехарактерно. Облачённый в парадный мундир, в руках он сжимает пачку свежих газет, лицо озабоченное.

– Принесли из города последние выпуски. Ничего полезного, сплошной бред о предстоящем приёме у… – обрывает он себя, заметив бледно-голубой лист в моих пальцах. Взгляд скользит по гербу на конверте, и всё его существо словно натягивается, как тетива. – Что это?

– Письмо, – протягиваю я неуверенно.

– От Голицына, – констатирует он, приближаясь и откладывая газеты на стол. – Можно?

Молча отдаю листок. Он пробегает глазами по тексту, и с каждой секундой черты его лица твердеют, а вокруг губ залегают тонкие белые складки. Когда дочитывает, пальцы чуть сминают уголок бумаги.

– Пиявка, – произносит Виктор с ледяной, сконцентрированной яростью, страшнее любого крика. – Он не скучает по твоему смеху. Давид скучает по скандалам. По возможности всучить свой щуплый нос в те архивы Киллиана, которые до сих пор ему не покорились.

– Он что, учёный? – удивляюсь я.

– Хуже. Коллекционер редкостей, тайн и чужих падений. Его слова – ловушка для доверчивых, а его дружба – кредит, который он взыскивает с чудовищными процентами. Давняя, болезненная страсть – заполучить хоть что-то из наследия Крыловых. Чертежи, дневники, обломки «Хранителя». Уверен, там скрыта сила, а Киллиан – безумный затворник, транжирящий эту силу. А ты… – тычет он пальцем в письмо, – в его глазах ты слабое звено. Обиженная, забытая жена, которую можно обработать комплиментами, вызвать на откровенность, а потом использовать как рычаг.

От этих слов по спине бегут мурашки. В картине, которую рисует Виктор, нет места сантиментам. Есть только хищная, циничная игра.

– Что делать? Игнорировать?

– Игнорировать такого человека – всё равно что повернуться к тигру спиной. Воспримет как слабость и удвоит усилия. Нужно абсолютно бессодержательно поблагодарить его за беспокойство, сообщить, что наслаждаешься покоем в семейном гнезде, и намекнуть, что слухи – удел тех, у кого нет более интересных занятий.

– А Киллиан? Стоит сказать?

Виктор резко качает головой.

– Нет. Сейчас категорически нет. Ты видела его в последние дни?

Киваю. Приветствуя меня утром, Киллиан исчезает в своём кабинете, а появляется к ужину молчаливым и погружённым в себя, словно день прошёл зря. И смотрит в мою сторону в ожидании. Когда пытаюсь заговорить, отвечает односложно, взгляд устремлён туда, куда мне нет доступа. Он вечно в делах.

– Он на пороге нового этапа, – тихо говорит Виктор, следуя за ходом моих мыслей. – Каждое такое погружение предшествует… всплеску активности. Последнее, что ему нужно сейчас, светская интрига с Голицыным.

Он складывает письмо, суёт в карман сюртука.

– Я передумал, не будем отвечать. Ты его не получала. Забудь.

Но забыть нельзя. Письмо князя напоминает, что помимо тайн дома и призраков прошлого существует внешний мир, полный своих хищников.