Проклятая попаданка серебряной совы

Глава 31.

Проходит пара дней, и от веера мы переходим к цветам. Марта раскладывает на столе засушенные бутоны, подписанные её дрожащим почерком.

– В этом мире говорят не только словами, – объясняет она, перебирая хрупкие лепестки. – Иногда молчаливый букет может сказать больше, чем часовая беседа. Красная роза – страсть, жёлтая – ревность, а вот астра – терпение. Василёк – доверие. – Её палец задерживается на маленьком, почти чёрном цветке. – А это герань. Глупость. Или безрассудство. Смотря по тому, кто получит.

Она замолкает, и её пальцы сжимаются на спинке кресла с такой силой, что костяшки белеют.

– Миссис Эпсворт? – осторожно зову я.

– Ничего, – она отворачивается. – Приходи завтра. Будем учить рассадку за столом. И помни: когда входишь в комнату, спина прямая, взгляд чуть выше уровня глаз, но не так, чтобы казаться надменной. Ты не ищешь одобрения. Ты даришь своё присутствие.

Виктор приходит ко мне после обеда, когда я перебираю чертежи и документы к ним. Он садится на диван рядом, и в какой-то момент наши плечи почти соприкасаются, но я не отодвигаюсь.

– Марта сегодня была сама не своя, – рассказываю я. – Когда заговорила о цветах, о том, как жила раньше… У неё в глазах появилось что-то. Такое… живое. А потом погасло.

– Это тяжело. Вспоминать то, что никогда не вернётся.

– Так можно сказать о вас всех. – Отложив бумаги на столик, я облокачиваюсь на спинку дивана. – Я должна что-то сделать…

Его ладонь в привычном жесте сжимает мою, останавливая и заставляя меня взглянуть на него.

– Мы все здесь живём прошлым, и ты нам ничем не обязана… – он смотрит на меня, и в его взгляде я читаю то, чего раньше не замечала. Одиночество. Такое глубокое, что не скрыть за насмешкой или холодностью. – Твоя главная задача – выжить и вернуться домой, в своё настоящее.

– Но как же вы? – Наша близость, эти несколько сантиметров между нашими плечами невыносимы. Хочется человеческого тепла. Одного прикосновения рук недостаточно, моя тревога только усиливается.

– Тебе незачем думать о прошлом, всё уже предрешено.

Он делает движение, словно хочет приблизиться ещё, но в последний момент, словно опомнившись, отпускает мою руку и встаёт.

– Всё предрешено, – повторяет он и уходит. Я не спорю, но и не верю, зная их историю.

Каждое утро я прихожу в комнату Марты, и она встречает меня с неизменным набором: то перчатки, то платок, то старинная брошь, на которой нужно учиться держать осанку. Она не говорит много, но каждое слово выверено, точно удар шпаги. Её голос крепнет с каждым уроком, а пальцы, держащие веер или поправляющие мою спину, обретают прежнюю уверенность.

В один из дней она даже улыбается, когда я, после десятой попытки, наконец правильно складываю веер одним движением.

– Могла бы блистать в Вене, – замечает она сухо, но в её глазах мелькает что-то тёплое.

На следующий день она встречает меня у порога. В руках у неё старый, пожелтевший альбом.

– Сегодня будем учить имена тех, кто вхож в этот дом. Кто опасен. А кто просто глуп.

Она раскрывает альбом, и я вижу старинные фотографии, дагерротипы, акварельные портреты. Марта водит пальцем по лицам, называя имена, титулы, слабости, связи. Её память безупречна. Она помнит, кто на ком был женат, кто кому проиграл в карты, чья мать была любовницей министра.

– Всё это важно, – наставляет она. – Потому что в свете не бывает случайностей. Каждый человек – это нить в паутине. Если не знаешь, где чья нить, запутаешься сама и других запутаешь.

Этим вечером я не ищу Виктора, слишком переполнена эмоциями, чтобы идти к нему. Но он находит меня сам, когда я уже в комнате готовлюсь ко сну.

– Марфа сказала, ты не ужинала, – он входит после разрешения и выглядит слегка взволнованным. – Что случилось?

– Ничего, – пожимаю плечами. – Просто… Марта сегодня говорила загадками, и я вдруг почувствовала… не знаю…

Я отрываю глаза от окна, за которым завывает ветер, и поворачиваюсь к нему. В отсветах камина и свечей его лицо кажется другим, не таким жёстким. Он подходит, протягивает руку и осторожно убирает прядь волос с моего лица.

Моё сердце пропускает удар.

– Слова миссис Эпсворт, бывает, не значат ничего, – шепчет он, и его палец задерживается на моей щеке, затем он убирает руку и отходит к двери. – Я уеду на несколько дней, прошу тебя, не вляпайся ни во что, пока меня не будет. Отдыхай. Завтра трудный день.

Он уходит, даже не оглянувшись, а я прижимаю ладонь к тому месту, где горит его прикосновение, и не знаю, что делать с этим пугающим чувством.

Двумя днями позже всё начинается как обычно, но дверь в комнату Марты закрыта. Стучу. Пробую открыть – заперто.

– Миссис Эпсворт? – переспрашивает Марфа, когда я нахожу ещё в прачечной. – Так она с утра не выходила. Дверь заперла, не отзывается. Я думала, отдыхает…

– А ключ?

– У неё одной, сударыня. Она никому не доверяет свою комнату.

Я возвращаюсь к двери, стучу снова, громче. Тишина. Прикладываю ухо. Ни шороха спиц, ни шарканья шагов. Марфа беспокойно мнёт передник.