Проклятая попаданка серебряной совы

Глава 32.

С того дня о Марте ничего не было слышно. Её состояние и исчезновение не сулило ничем хорошим. Чувствовалось приближение конца, и за всеми переживаниями я совершенно не заметила, как погода за окном изменилась. Декабрь. Снег укрыл землю белым покрывалом, температура упала, и сад за окном превратился в настоящую зимнюю сказку.

Сидя за столом, я пытаюсь заставить себя съесть кусок ветчины, когда в дверях появляется Киллиан. На нём тёмный строгий сюртук, он выглядит безмятежным и смотрит на меня с осторожной надеждой.

– Доброе утро. – Его голос звучит бодро. – Приношу извинения за своё отсутствие в твоей повседневности. Дела не уменьшаются, поэтому я решил выкроить время и предложить тебе прогулку в город. Погода сегодня прекрасна. Сменим обстановку. Пообедаем в ресторане.

Сердце на мгновение замирает. Выход за пределы дома? Возможность увидеть город? Но это также означает быть с ним наедине, поддерживать сложную игру каждую секунду.

– Это… неожиданно, – осторожно говорю я, откладывая вилку. – Но заманчиво.

– Прекрасно. – Он улыбается слегка напряжённо, но искренне. – Я распоряжусь насчёт экипажа.

Пару часов спустя мы катим по ухабистой дороге, ведущей в город. Я сижу напротив Киллиана, глядя в окно на проплывающие мимо поля и тёмный лес. Молчание между нами не неловкое, а скорее задумчивое, и он не пытается его заполнить.

Город встречает нас суетой и гомоном. Экипаж останавливается у невзрачного, но солидного здания с вывеской «Ресторация». Внутри пахнет жареным мясом, свежим хлебом и дорогим табаком. Нас проводят в уединённый кабинет, где стол застелен белой скатертью.

Время проводим на удивление гладко. Я стараюсь говорить мало, поддакивая его редким замечаниям о погоде или городских новостях. Он заказывает вино, и под воздействием алкоголя его черты смягчаются.

– Помнишь, – начинает он вдруг, глядя на бокал с рубиновой жидкостью, – как мы в первый раз поехали за город? Была весна, всё цвело. Ты тогда так смеялась, когда ветер сорвал твою шляпу, и мне пришлось гоняться за ней по полю.

Я замираю, кусок рыбы застревает у меня в горле. У Алисии в дневнике нет ни строчки о таком ярком моменте. Не думаю, что она бы не зафиксировала такой момент. Весна? Сорванная шляпа? Это звучит как…

– Ты сказала, что это самый радостный день в твоей жизни, – продолжает он, а голос становится мечтательным. – Что ты никогда не чувствовала себя такой свободной. Мы тогда нашли озеро в лесу, с водой настолько чистой, что было видно дно. Ты говорила, что оно похоже на забытую богом слезу.

Ледяная волна прокатывается по моей спине. Киллиан говорит не со мной. Он говорит с Еленой? Эти воспоминания принадлежат ей? Он переносит их на Алисию, втискивая её фигуру в рамки своего потерянного счастья. Говорит с таким благоговением, с каким вспоминают не о простой прогулке, а о религиозном откровении.

– Я… я смутно помню, было красиво, – бормочу я, опуская взгляд в тарелку, не в силах выдержать интенсивность его взгляда.

– Да, – он оживляется, его рука тянется через стол. – Именно. И ты сказала…

Он продолжает делиться воспоминаниями, и я киваю, ловя обрывки чужого прошлого. Восторг в его голосе не утихает, он говорит о мелочах, о словах, о взглядах, и с каждой деталью мне становится всё тяжелее.

В какой-то момент, когда мы уже выходим из ресторана, порыв ветра срывает с меня шарф. Прежде чем я успеваю сообразить что-либо, его пальцы ловят ткань, закутывая в неё, а затем нежно поправляют выбившуюся прядь моих волос.

Прикосновение обжигает, и я отскакиваю назад с невольным, резким движением. Его рука замирает в воздухе, а на лице мгновенно появляется растерянность, словно он только что очнулся от сна.

– Прости, – быстро говорю я, чувствуя жар стыда на щеках. Облажалась. – Я… не ожидала.

– Это я прошу прощения, – он опускает руку, и тень снова ложится на его лицо. – Я забылся.

Обратная дорога проходит в полном молчании. Он смотрит в окно, а я чувствую тревогу, хотя не сделала ничего плохого. Я просто не та, чьё прикосновение он жаждет.

Экипаж останавливается у особняка. Сумерки уже сгущаются, окрашивая небо в сиреневые тона. Киллиан не оставляет попыток всколыхнуть во мне память и приглашает на ужин. Мы расходимся в разные стороны у парадной лестницы и через полчаса вновь встречаемся в малой столовой.

Он стал активней, но всё так же задумчив, пальцы время от времени барабанят по столу, выводя нервный ритм. Чувствую его взгляд, но когда поднимаю глаза, он тут же отводит свои. Воздух наполнен невысказанными вопросами.

Когда слуги уносят тарелки, он вдруг поднимается.

– Пойдём, – в его голосе слышится странное, сдерживаемое возбуждение. – Хочу кое-что показать. Возможно, это поможет тебе… вспомнить.

Липкая тревога сжимает горло, но я молча киваю и следую за ним. Мы поднимаемся по главной лестнице, но вместо знакомого направления к кабинету он ведёт дальше, в редко посещаемую часть особняка. Останавливается перед ничем не примечательной дверью, встроенной в панель стены, достаёт из кармана ключ.

Он открывает дверь беззвучно, впуская меня в помещение, не предназначенное для посторонних глаз.

Это не кабинет, а нечто среднее между мастерской, святилищем и сумасшедшим домом. Воздух пахнет маслом и бумагой. Комната заставлена столами, заваленными не чертежами, а целыми инженерными проектами. Повсюду разложены странные инструменты, медные провода, стеклянные колбы с мутными жидкостями. Но больше всего поражают стены. Они испещрены сложнейшими схемами, нарисованными прямо на обоях углём и мелом. В центре многих из них проглядывается контур того самого механизма, хронометра с совой, что стоит в библиотеке. Здесь он изображён в разрезе, с бесчисленными стрелками, формулами, пометками на непонятном языке.