Проклятая попаданка серебряной совы

Глава 34.

С выпавшим снегом особняк окончательно затихает, будто впадает в спячку. Но это не здоровая зимняя дрёма, а неестественное, пугающее оцепенение.

Звуки службы пропадают. Я больше не слышала привычных шагов в коридоре, звона посуды из кухни, сдержанного перешёптывания горничных. Даже скрип половиц, обычно такой отзывчивый, теперь приглушён, словно дом натянул на себя звукопоглощающий саван. Дверь в комнату Марты отворяется, но она сама исчезла, оставив после себя бессмысленный обрывок ткани.

Филипп появляется, точно тень, чтобы поправить и без того идеальную складку на портьере или бесшумно пронести поднос. Вся прислуга словно вымирает или превращается в манекенов.

Киллиан же, напротив, окончательно выходит из своего затворничества. Он покидает мастерскую, именно той комнаты, куда не ступала нога слуги, только ближе к ночи. Он не идёт, а возникает в дверных проёмах, как призрак, с лихорадочным блеском в глазах. Кажется, он питается лишь чаем и собственной маниакальной решимостью.

И он задаёт странные, сбивающие с толку вопросы. Не мне одной. Я слышала, как он останавливал в холле Виктора, тот отвечал, стараясь говорить спокойно, но Киллиан перебивал:

– Звуки. Необычные. Как будто… тиканье, но не часов. Ты слышишь?

Однажды он застаёт меня в малой библиотеке, куда мне не требуется чьё-либо разрешение. Я стою у высокого окна, глядя на заснеженный сад, погружённый в синеватые сумерки.

Киллиан подходит совсем близко, не здороваясь.

– Алисия. Скажи честно. – Он смотрит не на меня, а куда-то сквозь, в сад, в надвигающуюся ночь. – Когда ты проходишь по восточному коридору… тебя ничего не останавливает? Никакое… сопротивление?

– Нет, Киллиан. – Я замираю, и по спине пробегает холодок. – Всё как всегда.

– Не может быть, – шепчет он с каким-то отчаянием. – Показания меняются. Скоро будет… кульминация. Она должна проявиться.

– Что должно проявиться? – осторожно спрашиваю я.

Он наконец переводит на меня взгляд, полный не безумия, а мучительной, гипертрофированной ясности и черноты.

– Разрыв, – говорит он просто. – Дверь откроется, и процесс завершится. И я должен быть готов, чтобы встретить её.

Он отворачивается и уходит, оставив меня в холодном мраке библиотеки. Тиканье десятков старинных часов сливается в зловещий хор, отсчитывающий последние секунды до неизвестного.

Некоторое время переваривая услышанное, я заставляю себя подняться в свою комнату. И в тишине, куда более надёжной, чем библиотечная, достаю заветный футляр.

При свете керосиновой лампы монета-шестерёнка отливает тёплым блеском, непохожим на холодный блеск стали или серебра. Она тяжелее, чем кажется, и обладает идеальной, почти пугающей округлостью.

Всё это время я рассматривала её поверхностно, поражаясь сходству с механической деталью. Но утром, устроившись у окна, где свет зимнего дня наиболее ярок, я принимаюсь изучать. Миллиметр за миллиметром. Провожу подушечками пальцев по зазубренным краям, ощущая их математическую точность. Переворачиваю. И на плоской внутренней стороне обода, куда обычно никто не смотрит, я замечаю неладное. Не царапину, нет. Что-то намеренное.

Требуется лупа, которую я с трудом нахожу в одном из ящиков туалетного столика. Под стеклом, увеличивающим в несколько раз, открывается невероятное. Микроскопическая гравировка. Не цифры, не буквы, не знаки зодиака. Эта вязь… Хвостики и точки на пяти линейках... Это же ноты? Или что-то похожее.

Проклятье, надо показать Виктору. Это не случайность. Послание? Шифр?

– Чёрт. Откуда это у тебя?

Тело пробирает дрожь, меня бросает в озноб с такой силой, что я роняю деталь на постель.

Виктор пробрался в мои покои как тень. Неужели я настолько погрузилась и не слышала ничего, что предвещало бы его появление: ни скрипа половиц, ни стука в двери?

– Я нашла её в комнате Елены, – подняв шестерёнку, я оборачиваюсь к нему с открытой ладонью.

Виктор берёт лупу, склоняется над шестерёнкой, лежавшей на бархатной салфетке в моей руке. Его дыхание замирает.

– Ноты, – подтверждаю я. – Ты что-нибудь понимаешь в музыке?

– Не более, чем любой дворянин, обученный музицировать для приличия. Но это… – он прищуривается, вглядываясь. – Кажется, я смутно припоминаю. Елена… Она иногда напевала, а Киллиан подбирал мелодию на фортепиано. Это было их… Нечто вроде шутки. Их маленький, никому не ведомый мотивчик.

Их любовь. Ключ, выкованный не из металла, а из чувств. Из общего воспоминания.

– Гипотеза, – начинаю я дрожащим от волнения голосом. – Допустим, Хранитель Времени или часть его механизма требует для активации не только физического ключа, но и… эмоционального шифра. Правильного резонанса. Киллиан, как учёный, создавал резонаторы для измерения частот. А Елена, будучи полной его противоположностью – человеком чувств, гармонии, искусства… Что, если она создала ключ на своём языке? Защиту, которую не подберёт ни один чужак, даже разобравший весь механизм по винтикам.

Виктор медленно выпрямляется и откладывает лупу.

– Это безумие, но… она всегда воспринимала вещи иначе, через интуицию. Если это правда… то эта штуковина оказалась в её комнате не просто так… Елена создала её сама…