Проклятая попаданка серебряной совы

Глава 37.

Прежняя тягучая и тревожная тишина сменяется звенящей пустотой, будто само пространство затаило дыхание в ожидании разряда. Мне трудно дышать, словно комнату медленно накачивают невидимым угарным газом. Пламя в камине больше не потрескивает, оно замерло, неестественно вытягиваясь вверх синими языками, не дающими тепла, лишь отбрасывая прыгающие, искажённые тени на стены.

Киллиан не двигается с места, но его неподвижность кажется, как у хищника перед броском. Багровые угольки в его глазницах пылают ровным, немигающим светом, впитывая в себя последние остатки цвета из комнаты, делая всё вокруг монохромным. Тень, что до этого клубилась вокруг него, теперь обретает чёткость. Она не висит в воздухе, а становится его частью, вторым скелетом, проступающим сквозь кожу, ореолом из абсолютного мрака, от которого исходит аура безжизненного холода.

И когда он начинает говорить, моё тело пронзает судорога. Двойной голос, сплетённый из знакомого бархатного тембра Киллиана и скрежещущего, лишённого не только теплоты, но и самой концепции жизни. Словно сама пустота обрела голос, чтобы изречь свою бесконечную тоску.

– Моя любимая… – прошипело это нечто, и слово, такое тёплое и светлое, прозвучало как плевок.

Киллиан медленно, с нечеловеческой плавностью поднимается. Движения лишены привычной аристократической неуклюжести, теперь в них змеиная грация и пугающая точность. И каждый мускул находится под контролем, но уже чужого разума.

– Я люблю Елену сколько себя помню, – голос сорвался на гортанный рык, в котором слышится скрежетание камней. – Она была законом моего существования. Основой мироздания. Солнцем, вокруг которого вращались все мои мысли, все мои помыслы. Елена была мелодией, от которой затихали все диссонансы мира. И её… не стало. – Он делает шаг вперёд, и тень ползёт за ним, как живой плащ, удлиняется и сужается, словно щупальце, ощупывающее пространство между нами. – Она исчезла. Не умерла. Не ушла. Её стёрли. Словно её никогда и не было. На моих глазах. Я протянул руку, чтобы коснуться её, а мои пальцы прошли сквозь. И от неё ничего не осталось. Ничего, кроме воспоминания, которое жгло мой мозг раскалённым железом.

Я вжимаюсь в кресло, но хочу бежать. Дверь кажется бесконечно далёкой, залитой уже непроглядным мраком.

– Мой отец, – в двойном голосе послышались нотки не насмешки, а безразличного презрения, будто он говорил о насекомом. – Старый, испуганный дурак. Он твердил о проклятии, что Хранитель Времени не исполняет желания. Он лишь питается надеждой и жизнью. Пока не насытится. Я не верил. Я думал, моя любовь особенная. Что она станет тем ключом, что обманет древние законы.

Он оказывается уже в шаге от меня. От него пахнет старым камнем и чем-то гнилостным, как запах давно забытой могилы.

– Но старик был прав, – его голос падает до сокрушающего душу шёпота, в котором скрежет стал доминировать. – Проклятие реально. Оно поглотило Елену. Оно убило моего отца, когда он попытался избавиться от механизма, чтобы остановить меня. Оно оставило меня в этом склепе. Одного. С эхом её смеха в ушах. С тенями её шагов в пустых коридорах. С горем, которое разъедало меня изнутри, как кислота. И с НИМ. – Он с силой бьёт себя кулаком в грудь. Раздаётся глухой, костяной стук, словно он ударил по пустому саркофагу. – Оно пришло тогда из глубины механизма. Из самой сердцевины времени. Древний, голодный дух. Осколок той самой пустоты, что забрала Елену. Оно вселилось в моё отчаяние и предложило… выход. Нашёптывало его мне по ночам в такт биению сердца, пируя на моей агонии, крепчая на ней. Год за годом. А потом… появилась Алисия.

Он произносит её имя с таким абсолютным презрением, что мне кажется, комната становится ещё холоднее.

– Убогая копия. Отдалённое эхо. Но этого… хватило. Семя надежды проросло снова на выжженной почве моего разума. Душа подобна воску. Её можно расплавить отчаянием, а затем… отлить заново. Моя любовь - молот. Древняя мощь артефакта – наковальня. И тьма… тьма ковка, что связывает всё воедино прочнее любой стали. Мы вселили душу Елены в это пустое тело, совершенный сосуд, не осквернённый тленом и смертью. Это не убийство… – его голос внезапно становится жалобным, как у потерянного ребёнка. – Это воскрешение! Исправление величайшей несправедливости вселенной!

Киллиан замирает в двух шагах. Его рука с тонкими длинными пальцами слегка дрожит, кажется, это не от страха, а от сдерживаемой чудовищной энергии.

– Я готовился и выжидал. Создал все условия для возвращения Елены. И потом… Всплеск знакомой энергии самого времени, искривлённую, но ту самую! Я думал… Я был УВЕРЕН… что это сработало! Что это ОНА! Что она прорвалась сквозь завесу небытия и вернулась домой! К своему Киллиану! Пусть растерянная, пусть не помнящая себя… НО ЖИВАЯ! ЛЮБЯЩАЯ! МОЯ!

Голос тени взрывается оглушительным рёвом, в котором смешиваются ярость падшего ангела и торжествующее скрежетание самой бездны. Багровый свет в глазах вспыхивает с такой силой, что ослепляет меня, выжигая на сетчатке его искажённое лицо.

– И ТЕПЕРЬ… ТЕПЕРЬ ТЫ ГОВОРИШЬ МНЕ… – он завывает голосом рушащихся миров и угасающих звёзд. – ЧТО У МЕНЯ НЕ ПОЛУЧИЛОСЬ! ЧТО ТЫ НЕ ОНА! ЧТО Я ВСЁ ЭТО ВРЕМЯ БЫЛ ОДИН! ЧТО ВСЕ ЭТИ ГОДЫ! ВСЯ ЭТА БОЛЬ! ВСЕ ЭТИ ЖЕРТВЫ! ВСЁ ЭТО… БЕССМЫСЛЕННО!

Он резко, с молниеносной скоростью, протягивает ко мне руку. Находясь в оцепенении, я не успеваю отреагировать и зажмуриваюсь, но удара не следует. Меня бьют потоком горячего воздуха и затем лишают его. Распахнув глаза, я давлюсь в попытке вздохнуть, и затем мир переворачивается.