Проклятая попаданка серебряной совы

Глава 41.

Тень взревела высокочастотным воем, от которого стёкла в книжных шкафах жалобно задрожали. Она рванула к механизму, будто почуяв угрозу. Виктор шагнул наперерез, и две субстанции, его отчаянная, зовущая тьма и та, яростная, что пожирает Киллиана, сталкиваются в центре зала.

Воздух взрывается. Чёрные молнии, шипя и разрывая реальность на части, хлестнули по стенам. В Виктора попадает одна, но не причиняет вреда. Вцепившись в тень мёртвой хваткой, он разворачивает её ко мне, к механизму.

Если упустить момент, другого шанса может не представиться, и я бросаюсь к столу. Всматриваясь в космическую пустоту, я обдумываю свои действия не дольше минуты и устанавливаю шестерёнку, искренне веря, что именно это Елена планировала с самого начала. Деталь зависает в центре, не касаясь стен устройства. Её словно разрывает пространством, сформированным годами внутри механизма. Постепенно черноту заполняет золотистый свет, как расплавленный мёд, и устремляется в бурлящую тень прямо в Киллиана.

Пальцы всё ещё чувствуют холод золота, хотя шестерёнка больше не покоится в моей ладони. А из клубка общей массы тьмы вырываются… образы. Смутные очертания лиц. Мужчины в камзолах, женщины с высокими причёсками, старики в сюртуках с безумными глазами, и ещё десятки, сотни потерянных душ. В миг соприкосновения с источаемым механизмом светом их искажённые мукой черты разглаживаются. Они смотрят на меня с вечной благодарностью и уносятся ввысь, исчезая в потолке библиотеки, который вдруг становится ночным звёздным небом.

Они свободны? Со страданиями рода Крыловых покончено?

Тень зло ревёт, теряя массу, пытается отделиться от Киллиана, но Виктор держит, и не один.

В центре клубящейся тьмы, вцепившись в тело мужа, возник сотканный из лунного света силуэт. Я сразу узнала её лицо, то самое, с акварельного портрета. В глазах Елены нет застывшей печали; в них плещется всепоглощающая, зрелая любовь. Она обнимает Киллиана без сожаления о собственной погубленной жизни. Только прощение. Свет из её ладоней льётся ему в грудь, вытесняя последние остатки чёрной мглы, словно живительный бальзам.

– Е… Елена… – вырывается хриплый, надтреснутый шёпот Киллиана. Виктор же смотрит на неё со вселенской печалью, но, кажется, не позволяет себе потерять бдительность.

Тень, лишённая носителя, издаёт ультразвуковой вопль, от которого у меня закладывает уши. Чёрная масса сжимается, содрогаясь в последней агонии, и с отвратительным чавканьем втягивается в пустоту механизма, где в свете поблёскивает шестерёнка.

Улыбаясь, Елена смотрит на Виктора, и в этом взгляде я узнаю сестринскую ласку и прощание. Потом её глаза перемещаются на меня. Губы беззвучно шевелятся, произнося одно лишь слово: «Спасибо». Она в последний раз сжимает объятья, в которых всё ещё находится её муж, и начинает сиять так, что заставляет меня зажмуриться, а когда я открываю глаза, её уже нет.

Киллиан на коленях с опущенными руками смотрит в пустоту перед собой. По его впалым щекам текут слёзы, но лицо больше не искажено безумием. Он глубоко скорбит, оплакивая Елену, как человек, осознавший и принявший потерю и весь ужас, который он обрушил на близких. Виктор, пошатываясь от слабости, делает шаг к нему и кладёт руку на плечо. От их прежней дружбы остались лишь руины, но сейчас это жест невыразимой, горькой поддержки.

Мы справились…

И в миг покоя я вдруг ощущаю головокружение, словно слишком резко встала. Смотрю на свои руки, всё ещё сжимающие обгоревший дневник. Моргаю. И вижу, как они… просвечивают.

– Виктор, – зову я тихо, не поднимая головы.

Сердце пропускает удар. Кожа на пальцах истончается, становясь похожей на дымчатый хрусталь, и сквозь неё проступает чёткий контур тёмной брусчатки пола. Рядом замечаю кучу тряпья: подол грязного платья, сверху коричневый плащ и копна золотых волос. Алисия лежит на полу. И самое страшное, я в своём теле.

Рассматривая руки, я не верю глазам. Вместо тонких бледных пальцев мои собственные: чуть короче, с неровной линией кутикулы и крошечным шрамом на указательном от давнего пореза. Исчезла тяжесть платья с корсетом, её сменила знакомая мягкость собственной одежды: простой вязаный свитер и брюки.

С осознанием уходит ощущение прохлады на коже, заменяясь чем-то нейтральным.

Паника накрывает с щемящим отчаянием понимания: я ухожу. Реальность восстановлена. Поглощённые души свободны, проклятие снято, и время, в котором я была чужеродным элементом, теперь исправляет само себя, выталкивая меня обратно.

Подняв взгляд, я встречаю глаза, полные непонимания и ужаса. Виктор бросается ко мне, спотыкаясь о ноги Алисии, но даже не замечая её.

– Лидия? – Его голос срывается, теряя всю волевую выправку. Он хватает меня за запястья. Прикосновение тёплое, до боли реально, и кажется единственным, что удерживает от полного исчезновения. – Что происходит? – требует он, заглядывая в моё лицо.

Взгляд Виктора мечется по моей изменившейся внешности, по тёмным прядям волос, по современному вороту свитера.

– Ты возвращаешься? Или это снова тень?! Ответь мне!

Размыкаю губы, но звук не выходит, слова застревают в горле комом горечи и невыплаканных слёз. Пытаюсь сказать: «Я в порядке», или «Это не больно», или «Не волнуйся», но не могу произнести ни слога.

Натыкаюсь на взгляд Киллиана, который ещё затуманен слезами. И он смотрит и видит не Алисию, не Елену, а меня. В его глазах мелькает не гнев, а болезненная искра понимания. Он медленно кивает мне, чуть заметно, и в этом жесте я читаю невероятную благодарность.